Фехтмейстер

Я не стану сейчас подробно рассказывать, о чем мы говорили наедине, скажу одно лишь: он велел мне терпеть и сказал, что уйду из этого мира непонятым. Вот так-то, милая Ксения. Непонятым даже тобой. Видать, не зря я родился в день Иова Многострадального, таков, значит, мой удел.

— И ты поверил словам какого-то проходимца, да так, что не желаешь слушать тех, кто истинно любит тебя? Ники, подумай о семье, подумай о России!"

"Дверь императорского кабинета приоткрылась, и туда неслышно, будто тень, вошел дежурный камергер.

— Ваше величество! Сюда идет Старец Григорий. Прикажете его впустить?

— Да-да, конечно. — Император кивнул служителю в золоченом камзоле и повернулся к сестре: — А вот, кстати, и твой черный ворон.

* * *Один из жандармов, топтавшихся у старого адмиральского особняка на Большой Морской, поднял голову, разглядывая освещенные электричеством окна второго этажа.

— Ишь, готовятся.

— А че б им не готовиться, когда у них денег небось куры не клюют, — перетаптываясь с ноги на ногу, проговорил другой. — Вот социалисты хоть и гниды, а все ж резон в их словах есть. Одни, вот так вот в тепле и уюте — развлекайся, а другие, как мы щас — на морозе костеней.

— Это верно, — уминая мерзлый снег валенками, с укором вздохнул его напарник. — Смена, почитай, еще не скоро будет. О, гляди-ка, кажись, гости съезжаются.

По Большой Морской стремглав неслись две ухарские тройки, запряженные прекрасными орловскими рысаками. Спустя мгновение они поравнялись с домом, и тут же из саней выскочили несколько дюжих молодцов весьма не аристократического вида. Не давая жандармам опомниться, они набросили на головы стражей мешки и, связав, запихали в сани.

— Но, трогай! — раздалось над улицей. — Пошли, пошли, родимые!

* * *Камины в доме Лаис в эту ночь пылали жарче обычного. Ей отчего-то нынче было по-особенному холодно. Она вспоминала ночи Карнаве, где темнота лишь обещает отдых от дневного зноя, и аромат дивных цветов пропитывает воздух сильнее французских духов. Она куталась в соболий мех и едва могла согреться.

Собравшиеся в ее доме гости в благоговейном внимании глядели в бронзовый треножник, на котором, пожирая священную плоть сандала, плясал очищающий и открывающий тайный смысл ее прозрений огонь. Лаис смотрела внутрь, в самое сердце пламени. То ли языки огня, то ли пряный аромат благовоний, курившихся вокруг, пробуждали в ней с детства знакомое чувство. Видимый мир переставал существовать, обращаясь в бесчисленное сонмище неясных образов, невероятных существ, в кружение, вечное кружение огненных саламандр. Но стоило ей устремить внутренний взор к сути заданного вопроса, и точно луч пронзал всю эту невнятную сумятицу, на считанные мгновения даруя ей видения ясные, почти осязаемые.