Фехтмейстер

На площадке лестницы стояла Лаис, закутанная в теплую пуховую шаль и оттого трогательно похожая на продрогшего котенка. — Опять уезжаешь?

— Да, милая, я очень спешу! — Чарновский словно ненароком бросил взгляд на крупный диск наручных часов на широком кожаном ремне.

— Тебя почти целый день нет. Ты либо сидишь, зарывшись в какие-то бумаги, либо и вовсе убегаешь из дому. Я больше не интересую тебя?

— Господи, нашла время! — нахмурился ротмистр, понимая, что выяснения отношений не избежать. — Ну что ты, дорогая! Придет же в твою умную головку такая глупость?

— Ты раньше был нежен со мной, мы разговаривали. А теперь, когда ты привез меня сюда, я вижу тебя меньше, чем в прежние дни. Мне в этом огромном доме холодно, пусто и неуютно.

— Прости, но что поделаешь? Сейчас такое время. Идет война, а я все же офицер.

— Еще неделю назад тебе это не мешало, — с горьким упреком произнесла Лаис. — Мне страшно. Все так перемешалось. Жандармы, контрразведка. Сейчас ты привел в дом этого, с головой как колено, а он смотрит, как хищник. Я его боюсь. От него исходит тот же свирепый дух, что и от голодного льва.

«Это верно», — невольно усмехнулся ротмистр, но вслух заметил:

— Ничего не бойся, ты под надежной охраной. И этот человек — на нашей стороне.

Он поднялся к возлюбленной и крепко обнял ее, надеясь, что это снимет все накопившиеся вопросы. Однако не тут-то было. Лаис молчала чуть больше минуты, затем вновь заговорила:

— Любимый, ты обещал поговорить с полковником Луневым…

— Прости, еще не поговорил.

— Вы разве не виделись?

— Виделись. Но, честное слово, нам было совсем не до того. Если бы ты знала, сейчас такое разворачивается…

— Я не знаю, — строго проговорила беглая жрица, — но одно мне известно точно: мой брат сидит в тюрьме."

"— Проклятие! — себе под нос пробормотал Чарновский. — Лаис, дорогая моя, если бы твой брат пришел ко мне в дом как гость, как твой родственник, я бы принял его с распростертыми объятиями и никакие жандармы никогда бы его не нашли. Но он прокрался тихо, как вор. И, судя по дырам, оставленным в дверях спальни, припас для тебя и для меня весьма странные гостинцы.

— Он мог убить тебя, но не убил, — возразила Лаис.

— Вот спасибо! — выходя из себя, всплеснул руками Чарновский. — Сердечная ему за это от нас благодарность. Это, конечно, прибавит мне желания разговаривать о нем с Платоном Аристарховичем. Хотелось бы заранее знать, что придет ему в голову в следующий раз.

— Ты ему не нужен.

— Он мне тоже. — Ротмистр взмахнул рукой тем самым щедрым жестом, каким полвека назад либеральные помещики отпускали на волю своих крестьян. — И, честно говоря, я об этом ничуть не сожалею.

— Но ты же обещал!

— Обещал, — подтвердил конногвардеец, — и не отказываюсь от своих слов. Но сейчас это не к спеху.