Файролл

— Скажу так — купцов здесь немало, но кривых среди них никто не вспомнил, — продолжил брат Мих. — Ни одного. Тут вообще телесный изъян у купца считается чем-то вроде неприличной болезни. Вроде ничего страшного, но доверия такому не будет, чистая публика к нему не пойдет. Таким только с бандитами работать и краденое скупать. Ну и контрабандой приторговывать.

— Вот, — икнув, подтвердил Флоси, даже не открывая глаз.

— Но и среди таких тоже нет одноглазых, — закончил чернец. — Точнее — никто ничего не вспомнил. Или не сказал. Тут народ вроде бы и радушный, но себе на уме, с посторонними откровенничать не будут.

— Да, мы такие, — подтвердил нищий, который, оказывается, прислушивался к нашему разговору. — Мы-то тут давно живем, а вы кто такие?

— Гости города, — ответил я с досадой.

— А кто вас звал в гости? — с неожиданной злостью спросил нищий, вытащил откуда-то пару костылей, ловко встал, опершись на них, и куда-то поковылял.

— Никто, — ответил ему спящий Флоси и почмокал губами.

— Э, Колченогий, ты куда? — груда тряпья, лежавшая неподалеку от того места, где мы стояли, оказалась свернувшимся в клубочек человеком. — А я?

— Ты себе сам деньги зарабатывай, — посоветовал ему Колченогий. — У меня на выпивку уже есть, а на двоих тут не хватит.

Услышав такой ответ, оставшийся близ нас нищий, несколько раз сказал: ""Как же"" и ""Что же"", а после заплакал. Если честно — это одновременно страшное и неловкое для постороннего человека зрелище, смотреть, как плачет взрослый мужчина. Есть в этом нечто противоестественное. Плачущая женщина — это не есть норма, но женские слезы, они, если можно так сказать, естественны. А иногда они бывают даже частью образа или последним аргументом в споре.

Плачущий же мужчина — это нечто противоречащее сложившимся стереотипам, это ломает шаблон.

— Опять голодный, — причитал нищий. — Опять трезвый. Мне страшно быть трезвым.

— Держите, — не выдержал Гунтер, подошел к бедолаге и протянул ему золотой. — Вот.

— Спасибо, добрый господин, — грязная до невозможности рука цапнула монету. — Спасибо! Вы не думайте, я не всегда побирушкой был. Просто мне страшно вечером думать о том, что завтра будет новый день. Лучше напиться.

Гунтер слушал его слова, кивая, а после наклонился к побирушке.

— А кем вы раньше были? — спросил он у него.

— Я был уважаемым человеком, — гордо заявил тот. — Да, уважаемым. У меня был дом, и дело, и сыновья.

Гунтер посмотрел на меня и, чуть скривившись, откинул сальные пряди волос с лица нищего.

Один глаз у собирателя милостыни был мутный и загноившийся, а второго и вовсе не было. На его месте красовался заросший рубец.

— Как тебя зовут, приятель? — немедленно спросил у него брат Мих.

— Томми, — скривил рот нищий. — Просто Томми.