Сдавайся, это любовь…

Стоит ли говорить, что эти алые ленты теперь прожигали мою сумочку? Нет… Кирилл вручил мне коробку и бесстыже громко зашептал на ухо, что сделает со мной, когда я примерю эту порочную, сжигающую его выдержку красоту.

– Это был ты? Да? Ты рассказал Керезю про меня? – уложила голову ему на грудь, закинула ноги на колени и закрыла глаза, намереваясь покемарить хоть пару часов, пока летим.

– Так и сказал, что я круче твоих тестикул?

– Не называй их так, женщина! – в голос рассмеялся Кирилл, обнял меня, целуя в макушку. – Яйца! У меня, Люсёчек, яйца. Настоящие, и очень хочется думать, что большие и по-мужски стальные.

Между передними сиденьями показалось красное от смущения лицо блондинки, а через мгновение, уже все соседи отчаянно хохотали. И лишь Чибисов загадочно улыбался, рассыпая многообещающие поцелуи.

– Я до сих пор в шоке, что Сенька решила взять довольно взрослого ребенка из детского дома, – вдохнула аромат его кожи и закрыла глаза, улетая в тягучую нирвану спокойствия.

– Ну, судя по словам Геры, там обоюдная любовь с первого взгляда. Этот здоровенный сухарь так проникся к мальчишке, что сам пошёл к директрисе просить особого режима, чтобы Ксюша могла свободно приходить и гулять с мальцом. А у Керезя врожденная непереносимость «договорняков», – Кирилл растянулся в улыбке, а когда понял, что я всё это время слишком пристально за ним наблюдаю, стёр мальчишеский оскал с лица. – Говорит, что тестикулы чешутся каждый раз, когда приходится на поклон идти…

И тут салон самолета снова заполнился заливистым хохотом. И хорошо было… Уютно.

Полёт прошел незаметно. Кирилл рассказывал байки, как будучи в армии деды Королёв и Керезь щемили его по любому поводу, пытаясь сломить упрямый характер. А потом плюнули и взяли его в свою немногочисленную банду. Рассказал, как бросил уютный, но промозглый Питер и приехал на не менее сырой и малосолнечный Урал.

А когда бодрый голос командира объявил о посадке, моё сердце завибрировало знакомым ощущением тревоги.

Сжала его ладонь, пока смотрела, как в иллюминаторе мелькают яркие мачты ночного аэропорта. И перестала дышать, когда, опережая торопливых туристов, по салону пробежали бортпроводники.

Все было знакомо… Бесконечная очередь загорелых и ещё хмельных людей перед пограничными кабинками, сухое и дежурное приветствие, проверка документов, скрипучий конвейер багажной ленты и гулкий грохот чемоданов…

Голова как чумная. Этакий чугунный котелок, в котором кроме бряцающего топора ничего не осталось… Ощущения, счастье, нежность… Всё смыло, даже воздух стал тяжелым, а каждый вздох приходилось делать с усилием.

Толпа сгущалась.