Если бы меня спросили снова

Уверенно встроился в плотный поток машин на центральной площади. Подмигнул.

Ирка вдруг представила, что они вместе. Женаты.

Что сейчас поедут домой. Поставят машину на подземной парковке. Она будет держать лифт, пока он будет возвращаться за её сумочкой, или телефоном (она обязательно что-нибудь забудет). А в лифте будут целоваться. Потом отпустят няню, уложат спать детей и займутся любовью. Никого не боясь. Ничего не стесняясь. Она сделает ему охренительный минет. Он не останется в долгу и доставит ей массу удовольствия самым неприличным образом. Они уснут в объятиях друг друга. А утром их разбудят неугомонные дети, что прибегут в их кровать: Андрей с новой книжкой, Ирка-младшая с рисунком про папу и маму. А ещё у них обязательно будет пёс. И он тоже прибежит помогать детям стаскивать с мечтающих ещё поспать родителей одеяло.

Где-то в параллельной вселенной они не просто могли быть вместе — они могли быть счастливы. Бесконечно. Безраздельно счастливы.

Но Ирка вдруг вспомнила…

Как причудливо складывается жизнь.

Расхожая фраза. Ничего в ней не было необычного, если бы однажды Ирка случайно не подслушала разговор Вадима и Петьки.

— Как причудливо складывается жизнь, — сказал Петька.

Вадим стоял на веранде, ждал Андрея, которого должен везти на занятия (мама его одевала). Петька спустился покурить, лениво почёсывая живот под мятой майкой (он только вернулся с рейса, отсыпался). А Ирка зашла на кухню закрыть окно (тёплый осенний день уверенно превращался в холодный вечер) и замерла у колышущейся занавески.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Воскресенский, не обернувшись и не вытащив руки из карманов.

— Когда-то я был готов на что угодно, лишь бы быть частью её жизни, — усмехнулся Север. — Терпеть тебя в её постели, слушать, какой ты замечательный, ждать, когда ты её разочаруешь. А теперь ты готов на что угодно. Сменил Москву на наше захолустье, смиренно терпишь, как я тискаю женщину твоей мечты, представляешь, что мы вытворяем в спальне, скрипишь зубами, не смея к ней прикоснуться. Но всё это ерунда, правда, Вадик? Лишь бы она была рядом. Лишь бы иногда вдыхать запах её духов, чувствовать случайное прикосновение её волос, слышать её смех, видеть, как она обнимает сына. Пусть лучше так, чем никак. Да ты мученик, Воскресенский, — засмеялся он.

— Жизнь долгая, — ледяным голосом ответил Вадим. — И ты однажды перестанешь делать вид, что она вышла за тебя не с отчаяния, а по любви. И ты однажды оступишься, Север.

Петьку это словно развеселило ещё больше. Он уселся задницей на перила. Стряхнул пепел в цветочный горшок (засранец, не видела его мама).

— Нет, Вадик, я не собираюсь облегчать тебе задачу. Я не ты. Я не оступлюсь. Не дам ей повод. Она моя. И будет моей, пока я жив.

Мама вывела Андрея.