Есенин: Обещая встречу впереди

В последнем почётном карауле встали старейший крестьянский поэт Спиридон Дрожжин, Садофьев, председатель Общества любителей русской словесности Сакулин и… президент Академии художественных наук Пётр Коган, который в своё время от всей души трепал Есенина и которому Есенин не раз срывал занятия во Всероссийском литературно-художественном институте. Справедливости ради скажем: Коган в последние годы писал о Есенине в доброжелательных и выдержанных тонах и дар его признавал безусловно.

В одиннадцатом часу утра 31 декабря гроб вынесли — процессия пошла по Москве.

Сделали остановку у памятника Пушкину на Тверском бульваре: гроб на некоторое время поставили у самого постамента, а затем обнесли вокруг памятника.

Следом был Дом Герцена, где поэт Владимир Кириллов сказал слово — топорное, неповоротливое, квадратное, как все его стихи. Но было слышно, что ему и вправду больно.

Затем — Камерный театр. Гроб встречала вся артистическая труппа.

Оттуда — на Ваганьковское кладбище.

Мейерхольд нёс на руках есенинского сына Костю.

У самого гроба, возле разверстой могилы, среди прочих стояли Изряднова, Райх, Вольпин, Толстая. Три женщины, матери его детей, и одна, матерью стать не успевшая.

Таня Есенина: «Когда гроб стали опускать в могилу, мать так закричала, что мы с Костей вцепились в неё с двух сторон и тоже закричали».

Оказалось, что на похоронах был когда-то прижитый есенинской матерью Александр. Фамилия его была Разгуляев. Мог бы с единоутробным братом фамилией поменяться — тому бы подошла.

Он попытался что-то сказать, но упал на уже засыпанную могилу и разрыдался.

Его подняли, спросили, кто такой, откуда.

Он ответил, что всю жизнь ждал Сергея. Своего брата. Надеялся, что тот заметит его, подружится с ним, даст образование, вытащит в жизнь, в люди…

А брат вместо этого взял и убил себя.

Галя Бениславская лечилась в санатории «Дмитровская Гора». О похоронах Есенина узнала слишком поздно и на кладбище не успела.

* * *

В самоубийстве Есенина не сомневался никто.

Такого человека в 1925 году в России и за её пределами не было.

По крайней мере, сведений об этом никаких.

Два главных его — во всю жизнь — друга вскоре произнесли своё слово.

Клюев сочинил великие стихи, Мариенгоф — не великие, но сути это не меняет.

У Клюева в 1926 году напишется «Плач о Есенине» — он всё там объяснил.

…Из-под кобыльей головы, загиблыми мхами

Протянулась окаянная пьяная стёжка.

Следом за твоими лаковыми башмаками

Увязалась поджарая дохлая кошка.

Ни крестом от неё, ни перстом, ни мукой,

Женился ли, умер — она у глотки,

Вот и острупел ты весёлой скукой

В кабацком буруне топить свои лодки!

Ты скажи, моё дитятко удатное,

Кого ты сплохался-спужался,

Что во тёмную могилушку собрался?!..

Клюев прожил ещё более десяти лет.