Есенин: Обещая встречу впереди

И не надо искать этому банальных человеческих причин.

Просто непереносима, и всё.

Навязчивые эти настроения были отчасти прерваны двумя революциями 1917-го."

"Ещё неизвестно, пережил бы этот год Есенин, если бы не февралисты, а затем большевики.

На несколько лет он сменил тональность: умирать некогда — пришла пора пророчествовать.

Он пророчествовал и ликовал. Отвлёкся от себя.

Знаменательно, что схожая история имела место с Маяковским: в 1916 году он собирается поставить «точку пули в самом конце», предпринимает первую попытку самоубийства… и тут переворот, Октябрь, левый марш — другая история началась; отсрочку получил.

Пророчества Есенина не спешили сбываться немедленно: красный конь пылил и копытил землю, но никак не вывозил мир на иную колею.

В 1919 году его снова могли бы захлестнуть прежние настроения.

Но в 1919-м явился имажинизм, наглые и азартные друзья — с ними стало позадорнее.

Хотя всё-таки прорывалось — чёрные чувства, стоявшие при дверях, никогда не оставляли насовсем:

…Плывите, плывите в высь!

Лейте с радуги крик вороний!

Скоро белое дерево сронит

Головы моей жёлтый лист…[45]

…Скоро мне без листвы холодеть,

Звоном звёзд насыпая уши.

Без меня будут юноши петь,

Не меня будут старцы слушать…[46]

…Скоро, скоро часы деревянные

Прохрипят мой двенадцатый час![47]

Только сердце под ветхой одеждой

Шепчет мне, посетившему твердь:

«Друг мой, друг мой, прозревшие вежды

Закрывает одна лишь смерть». [48]

Двойное повторение «друг мой, друг мой» отсюда перейдёт в поэму «Чёрный человек», а следом обращение «друг мой» явится в написанных кровью стихах. Это всё — одна мелодия.

Она нарастала.

На смену имажинизму, без перерыва, прилетела Айседора, а вместе с ней — замечательные мечты о мировой славе.

Когда обрушилось и это, в полной мере и совсем беспощадно вернулись прежние настроения, наложившиеся к тому же на пьянство, расстройство психики, общую опустошённость, стремительно пропитое здоровье.

И эта интонация — повзрослевшая, помудревшая, но неизменная — по сути, вернулась в полную силу:

Ты прохладой меня не мучай

И не спрашивай, сколько мне лет.

Одержимый тяжёлой падучей,

Я душой стал, как жёлтый скелет…[49]

Последние годы из стихотворения в стихотворение Есенин поёт «песню панихидную» по своей «головушке». Минимум раз в полгода сочиняет прощальные стихи — и несколько раз откладывает свой выход за пределы жизни, что не отменяет его упрямой нацеленности.

…Себя усопшего

В гробу я вижу.

Под аллилуйные

стенания дьячка

Я веки мёртвому себе

Спускаю ниже,

Кладя на них

Два медных пятачка…[50]

Скажут: после «Метели», следом, он написал «Весну», где смысл другой.