Есенин: Обещая встречу впереди

Чаю попить, в конце концов.

Елизавета Устинова уже привыкла, что Есенин встаёт ни свет ни заря; в семь кипел самовар, гуся она ещё вчера забрала — приготовила.

Есенин торопил Эрлиха: пойдём всё-таки, хватит лежать. И позовём Садофьева на гуся. И вина купим. И петуха ему подарим.

Поэтический петух: из рук в руки. Председателю Ленинградского отделения Союза поэтов — от первого русского поэта.

С осовевшим от усталости и холода петухом пошли к Садофьеву.

Вопреки словам Эрлиха, его уже с утра не было.

Вернулись ни с чем. По дороге, едва ли не на последние есенинские деньги, с трудом раздобыли шампанского и пива.

Эрлих был уже еле живой от недосыпа — отправился домой, но сказал, что по делам. Может, и были дела.

Есенин спустился к портье и велел никого к нему не пускать.

Елизавета Устинова накрывала в его номере на стол — обедать; поинтересовалась, отчего он никого не хочет видеть.

— Кто-нибудь из Москвы явится… Не хочу.

Кого он боялся увидеть? Соню?

Но портье ведь не отличал москвичей от местных. Если бы кто-то явился, кого он ещё вчера ждал — из ленинградских, — их бы тоже не пустили. Никого, кроме Эрлиха — его указание не касалось.

Опустив голову, Есенин ходил по номеру. Жареный гусь, живой петух, жена товарища (сам Устинов на работе).

Когда тяжесть становилась невыносимой, наливал себе шампанского. Жадно, как воду, глотал.

— Серёжа, зачем ты пьёшь? — спросила Елизавета. — Раньше так не пил. Теперь всё время пьёшь.

— Ах, тётя! — Она была на два года моложе Есенина, но он называл её тётей. — Если б ты знала, как я прожил эти годы… Ску-учно мне! А выпью — и людей люблю. И себя. Жизнь — дешёвая штука. А я в ней — «божья дудка».

Ещё потом сказал:

— Трачу и не пополняю. Нечем.

К вечеру появился Ушаков.

С ним разговаривал о деревне."

"Рассказал, посмеиваясь, как в последний заезд в Константиново председатель попросил его написать какую-то казённую бумагу, а он ответил: я ж не умею.

— И какой ты писатель после этого? — изумился председатель.

Пока говорил, было смешно; потом сразу почернел:

— Стихов моих никто в деревне не понимает. Они им не нужны. Неужели я совсем конченый человек?

Пришёл Устинов.

Поели гуся.

Спокойно расстались.

— Серёж, приходи, как проснёшься, — сказала Елизавета.

Ночевал один.

Ходил по комнате, сделал сотни шагов.

Петух просыпался, переступал в страхе в углу. Снова засыпал.

Встряхивал крыльями, чтобы закукарекать, — и не мог: голос пропал.

Есенин сел возле него, погладил.

Голова беззащитная, шея слабая — свернуть проще простого.

Кажется, петух это тоже понимал.

На столе ещё полгуся осталось…

Попробовал лечь. Не раздевался.

Ночью покрывался то горячим потом, то ледяным, метался по кровати. Не проспал и получаса.

Вся одежда пахла человеком, плотью, усталостью, алкоголем.

Встал.