Есенин: Обещая встречу впереди

А вот здесь… Я ничего не понимаю! Разучился понимать…

Это всё было не только в продолжение разговора о Ганине, но, пожалуй, даже в продолжение разговора о Клюеве.

Ведь отчего Клюев так завидовал, так ревновал? Отчего так завидовал и ревновал Орешин?

Оттого, что они, мужики, первыми приняли революцию, возжелали её как свою, долгожданную, ненаглядную. А революция плюнула мужикам в доверчивые очи.

И Клюеву, который только что целую книгу накатал — «Ленин», — тоже плюнула. Его и из РКП(б) исключили, пусть и за дело.

И Орешин мыкается даже не на вторых ролях, а на третьих.

А думают, что Есенин — на первых. Вместе с Демьяном Бедным и безыменскими.

Мужики — и Клюев, и Орешин, и, самое страшное, Ганин тоже — мечтали, что революция про них и для них, а она — для кого?

И всё-таки, как ни выворачивай эту мысль, эту боль, выхода нет.

Белогвардейство, по Есенину, подлость. Он так и сказал Эрлиху: подлость.

А к этой — советской — России себя подшить толком не получается.

То нитка рвётся, то игла калёная — больно…

Клюев после смерти Есенина расскажет, что в тот вечер ещё раз был у него.

Якобы зашёл к нему, в пропахший пьянством номер, оглядел эти столы, уставленные бутылками, и, догадавшись обо всём по глазам своего соколика, сказал:

— Делай, что задумал, и скорей.

После чего сразу ушёл.

Почти наверняка не было этого ничего, потом сочинил.

…А вдруг было?

Может, Эрлих пошёл искать очередную порцию пива или папирос и тут тихо, как знал, заявился Клюев и всё это произнёс?

И когда Эрлих вернулся, Есенин ничего ему не сообщил, а поскорей, залпом, выпил пива и упросил Эрлиха ещё раз остаться ночевать.

Ему и так было невыносимо, а после визита Клюева сердце совсем захолодело.

Петух ещё бродил по комнате.

— Володя, говори что-нибудь.

— Что сказать, Серёжа?

Накрошили петуху хлеба — он нехотя поклевал. Уходил подальше от окна — там дуло.

Прятался в углу и затаивался, как приговорённый.

* * *

26 декабря Есенин снова поднялся до шести утра.

Чтобы как-то от себя самого избавиться, надо было двигаться, шевелиться — только не молчать, не думать, не застывать на месте.

То ли сам, то ли Эрлих по его просьбе ещё вчера звонил кому-то из местных: Ионову, Тихонову, Сейфуллиной… Никого не могли застать.

Есенин просил всем говорить, что он здесь, что ждёт…

Эрлих то ли говорил, то ли нет; в любом случае никто не являлся, не приходил, не отзванивался. Праздники!

С трудом дождавшись рассвета, Есенин растолкал Эрлиха:

— Пойдём куда-нибудь. Кого-нибудь найдём.

Эрлих потягивался. Лежал с закрытыми глазами.

— Куда, Серёж? Кого?

— Ну кто тут ещё есть. Пойдём к Илье Садофьеву.

(На тот момент Садофьев был председателем Ленинградского отделения Союза поэтов.)

— К Илье так к Илье. Только он спит, наверное.

Уговорил Есенина немного подождать.