Есенин: Обещая встречу впереди

Напишешь?

— Нет.

У него уже заготовлены написанные 27 октября стихи:

Цветы мне говорят — прощай.

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Её лицо и отчий край.

Любимые, ну что ж! Ну что ж!"

"Я видел их и видел землю,

И эту гробовую дрожь,

Как ласку новую приемлю…

2 ноября Есенин звонит Бениславской.

(Разговор она тут же запишет.)

— Галя, приезжайте на Николаевский вокзал.

— Зачем?

— Я уезжаю.

— Уезжаете? Куда?

— Ну это… Приезжайте. Соня приедет.

— Знаете, я не люблю таких проводов.

— Мне нужно многое сказать вам.

— Можно было заехать ко мне.

— Ах… Ну, тогда всего вам хорошего.

— Вы сердитесь? Не сердитесь, когда-нибудь вы поймёте.

— Ничего. Вы поймёте тоже.

Когда Бениславская это фиксировала в дневнике, она, конечно, не знала, что это разговор двух самоубийц. Между тем обречённость двух говорящих сквозит в каждом слове.

3 ноября Есенин уже в Ленинграде, селится у сахаровского знакомого, в его же доме на углу Французской набережной.

Зовут знакомого Иван Уваров.

Первый день — пил, второй день — пил.

Александру, сыну от Нади Вольпин, соседи по этажу спустя годы рассказали, что Есенин приходил в отсутствие матери посмотреть на своего ребёнка.

Шестой этаж без лифта. Нянька пустила.

На третий день Есенин пропал.

Уваров, которому Сахаров велел Есенина беречь, бросился искать пропащего поэта.

Выбежал к Неве, метался там, вглядывался в лица. Наконец видит: навстречу в одном костюме — а погода ледяная, пронизывающая, воздух со вкусом снега — идёт Есенин.

— Что с тобой, Серёжа?!

Спокойно ответил:

— Хотел утопиться в Неве. — И, помолчав, добавил: — Холодно.

Глава седьмая

«Откуда взялась эта боль…»

1925-й: финал

Умереть — не такое простое дело, как иногда кажется.

Может, прощальные стихи о цветах опять показались Есенину не самыми точными.

Нужно ещё лучше сочинить, точнее.

Эти — пока ещё жалостливые, человеческие.

А надо, чтобы от человека ничего уже не осталось.

Помимо финального стихотворения Есенин к тому моменту всё уже написал.

Нужно спокойно отдавать себе в этом отчёт.

У Есенина было органическое, природное понимание нужного и лишнего.

Это о Пушкине, о Лермонтове можно говорить, что могли бы больше, не успели.

Вообразить, что мог ещё сделать Есенин, нельзя.

Никакой прозы Есенин не мог написать: у него и раньше не хватало на это терпения, а теперь и сил уже не было. Да и зачем ему было становиться средним прозаиком, если он гениальный поэт?

Разработал и закрыл крестьянскую тему.

Разработал и закрыл «космическую» или, иначе, мессианскую тему.

Разработал и закрыл имажинистскую школу.

Разработал и закрыл для себя, ещё в начале 1925-го, советскую, революционную тему.