Есенин: Обещая встречу впереди

— Ругаться не будешь, как в прошлый раз?

— Не буду. Растопи скорей.

Всё сжёг и успокоился.

Стали чай пить. Сын ещё спал; с полминуты смотрел на него.

Изряднова спросила:

— Разбудить?

Он быстро ответил:

— Нет.

И сразу ушёл.

Изряднова подумала: даже не хочет поговорить.

А у него не было на это сил.

Тогда же заходил к Мейерхольдам.

Все запомнили, что на детей едва посмотрел — будто бы не до них.

Всё не так: ему было до них — и больше ни до кого; просто, если взять ребёнка на руки, на колени посадить, можно какой-нибудь смертной немочью заразить — и погубить навсегда.

После детей пришла пора самых давних друзей.

В самом конце октября пришёл к Мариенгофу — сам.

Василий Наседкин запишет:

«Есенин сказал мне:

— Я помирился с Мариенгофом. Был у него… Он не плохой.

Последние два слова он произнёс так, как будто прощал что-то».

Всего одна запись в три строчки — и такая судьба за всем этим, такое прошлое: оглянешься назад — и бредут два юных, весёлых — вся жизнь впереди! — с Тверской к себе в Богословский. Вперёд посмотришь — там снег пошёл.

Под самый закат жизни Есенина его отец, до той поры жалостливый, но чаще тихий, молчаливый, потерянный какой-то, вдруг разразился письмом, каких раньше не писал никогда:

«Милый и дорогой Серёжа, до нас часто доходят слухи очень плачевные — ты никак не можешь бросить свою пагубную для тебя привычку. Твои годы ещё очень молодые. Тебе нужно пожить ещё много на свете. У тебя есть и ум, и знаменитый талант, и ты можешь прожить во всём удовольствии. На всё у тебя хватит. Через чего ты сам себя убиваешь, чего у тебя не хватает, да я знаю многих, которые пили эту смертельную чашу. Они пили от неудачи в жизни, от семейных неприятностей и многих других неудач…

Если б ты сам себя видел в пьяном виде и посмотрел бы на себя, что ты творишь и что с тобой делается, то ты наплакался бы сам на себя, поэтому прошу тебя, ради Бога, брось ты этот дурной напиток. Если бы ты не пил, то наверняка бы не жил так, как живёшь всё это время. У тебя была бы роскошная квартира и имел бы не менее двух прислуг, жил бы настоящим барином, и нам бы около тебя жилось бы гораздо лучше и покойней, а то сам ты мучаешься, убиваешь свою жизнь, и нам приходится страдать через этот несчастный напиток…»

Что мог бы ответить Есенин отцу? Что? «Бедные, бедные крестьяне…»

Ой, папаша, родной.

«Не менее двух прислуг».

Отец так любит, так любит — но можно прочесть и сразу пойти удавиться, не готовиться к этому так старательно.

В последние дни октября Есенин пишет завещание в пользу Кати Есениной.

Встречается с Грузиновым и спрашивает, может ли тот написать ему некролог.

Грузинов то ли поёживается, то ли посмеивается:

— Зачем?

Есенин отшучивается:

— Я спрячусь, скроюсь. Вернусь через две недели. Посмотрим, кто враг, кто друг.