Есенин: Обещая встречу впереди

Сам тем временем прикинул: такая же, как Галя, — безропотная, покладистая, всё стерпит.

Надо в жёны взять. Пусть будет ещё и такая жена, в числе других.

Что до Пильняка — обойдётся.

На радостях всех позвал в Грузию:

— Там такие друзья, такое солнце! Поедем?

К тому моменту уже успел уговорить Качалова и Бабеля с Ивановым, а Эрлиху написал отдельное письмо: «…буду ждать тебя на Кавказе, милый Вова».

Пильняк согласился для виду, кивнул, а сам смотрел на Толстую.

Толстая кивнула Есенину и смотрела на Есенина, мимо Пильняка.

Она влюбилась. Всерьёз и навсегда.

Только не знала, что делать. Как всё разорвать.

Есенин почувствовал, что влюбилась, и разорвать помогал.

Начал звонить ей каждый день: приходи туда, я там буду; пойдём вместе вот туда, там забавно; а сейчас чем занята? давай я приеду.

Беззастенчиво уничтожал её связь с Пильняком.

Софья еле-еле, слабо-слабо, из последних сил сопротивлялась.

— Я не могу прийти. Устала.

— Можете. Приходите. Жду.

Толстая — не Миклашевская; с ней не чувствовал себя, как гимназист: настаивал, повелевал, осознавая её податливость.

Сразу знала: Есенину не нужна. Но что поделаешь, когда сердце желает только одного — быть с ним.

* * *

Однажды Есенин встретил Бениславскую с Покровским в театре.

Вечером, уже дома, посмеиваясь над её смущением, сказал:

— Да ладно, Галя, всё нормально, я ж вам не муж.

Но она всё равно была вне себя от нахлынувших дурных — и верных! — предчувствий.

Есенин даже такой измены — женщины, которую не любил, с которой не делил постель и которой ничего не давал, кроме возможности за собой ухаживать, — не прощал.

Сразу же поговорил с Катей и Шурой — обе жили у Бениславской:

— У Гали своя жизнь, вам надо съехать, я дам денег на другое жильё.

Катя спорить не стала — брату перечить было нельзя, он её содержал; но с Галей они с Шурой жили душа в душу.

Если размышлять по совести, чего тут было больше — заботы о Бениславской или того же самого чувства, что руководило Есениным, когда он, уходя, доламывал школу имажинизма, чтобы там и травы не росло, — есть ощущение, что больше было всё-таки второго.

Он знал своё имя: Есенин.

Был убеждён, что мир кружится вокруг него и всякий любящий его имеет право на рай.

Вполне возможно, что Есенин был прав."

"Он же никого не принуждал любить себя.

Но если кто-то выбрал любить — пусть любит.

У него уже была мать, которая любила сразу двоих сыновей и какого-то, в отсутствие мужа, неизвестного мужчину. Зачем Есенину было переживать те же самые эмоции? Ему и детских вполне хватило.

Галя бросилась — незримыми движениями, как умеют только женщины — всё исправлять, подшивать, застирывать, заглаживать.

Надо было дать ему понять, что всё это было ненужным, случайным и есть только он, он, он, ничего и никого кроме него.