Есенин: Обещая встречу впереди

Никто не решался.

— Жиды! — снова закричал Есенин. — Жиды проклятые!

Подошёл Мани Лейб, наклонился к нему:

— Серёжа, не надо. Ты же знаешь: это оскорбление.

Есенин задумался, помолчал.

Потом, повернувшись на бок, упрямо повторил:

— Жид!

Мани Лейб предупредил:

— Серёжа, если ты не перестанешь, я дам тебе пощёчину!

Есенин, конечно, не перестал и повторил заветное слово ещё раз.

Мани Лейб залепил ему пощёчину.

Есенин — за неимением другого варианта ответа — плюнул в Мани Лейба.

Что делать дальше, теперь было совсем непонятно.

Сбросить его с шестого этажа?

Вынести связанного на улицу и положить возле подъезда — может, кто заберёт?

Воцарилась мрачная тишина.

Есенин заплакал.

Потом тихо попросил:

— Развяжите, я, правда, уйду.

Вызвали такси.

Машина подъехала — только тогда развязали. Он тут же выбежал из квартиры.

Дункан то ли осталась ночевать у Мани Лейба, то ли уехала в другую гостиницу.

Есенин проснулся в чудовищном состоянии — и физическом, и психическом. Хотелось удавиться.

Рядом с утра был только Ветлугин.

* * *

Часам к десяти в гостиницу явился Левин.

На самом деле он вовсе не собирался прощать Есенина и тем более успокаивать, но Айседора — доброе материнское сердце! — позвонила ему и попросила прийти.

Есенин лежал на кровати без сил, вымотанный и бледный.

Левин одним своим видом дал понять: случившееся вчера не было сном.

С этим надо было что-то делать, но что?

Есенин, постепенно осознавая весь кошмар случившегося, решил объяснить всё… эпилептическим припадком.

Поминутно закрывая глаза и громко глотая воду из стакана — Ветлугин ухаживал, — рассказал Левину душещипательную историю: якобы его деда однажды так пороли на конюшне, что с ним приключилась падучая. Затем падучая передалась внуку.

Левин совершенно искренне в это поверил.

Даже руками всплеснул: вот всё и объяснилось!

Он очень не хотел, чтобы Есенин оказался антисемитом.

Его можно понять.

У некоторых сознание устроено так, что они просто не в состоянии предположить какие-то иные мотивации для раздражения, помимо связанных с болезнью, а лучше даже с распадом личности.

Между тем Есенин, косясь на Левина, излагал самые последние доводы:

— Какой я антисемит! Да у меня дети от еврейки!

Левин кивал головой и радовался.

К полудню, нежданные, пришли Мани Лейб и Рашель.

Наметилось хоть какое-то примирение.

Брагинские, однако, давали понять, что простить готовы, но не прочь были бы получить и ещё какие-то убедительные объяснения, помимо наследственной падучей.

Извиниться Есенин был не прочь, но продумать иное объяснение не сумел. Он бы предпочёл, чтобы его просто простили и забыли о случившемся, как о мороке и наваждении.

Но Брагинские оказались к этому не готовы.