Есенин: Обещая встречу впереди

Интересует меня он.

Встречались 17 мая, днём.

Есенин, какой бы он ни был сорвиголова, значение и огромность Горького понимал отлично.

И — трудно представить, но это так — при виде Алексея Максимовича откровенно заробел.

Толстые усадили их рядом, затевая то одну тему для беседы, то другую — они это отлично умели, — но Есенин лишь норовил поскорее запьянеть: может, станет проще.

Горький запишет: «…видно, что он — человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее — серая, поблёкла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика».

(Какой всё-таки зоркий глаз — как у хорошего врача.)

Есенину всего 27 лет, пить всерьёз он начал только полгода назад — и такие обескураживающие результаты: как у запойного пьяницы с многолетним «разгоном».

Ни одна тема за столом Есенина не интересовала — он только подливал; отсюда и обострённое внимание Горького к его рукам.

Зато Айседора ничего не стеснялась, непрестанно провозглашая тосты:

— За русски революс! За Езенин! За русски революс!

Горький хмурился. У него были слишком тяжёлые отношения с «русски революс». Получше, чем у газеты «Руль», но много хуже, чем у газеты «Накануне».

— Я буду тансеват только для русски революс! — обещала быстро пьянеющая Айседора Горькому. — Она красива, моя русски революс.

Улучив момент, Горький нагнулся к Наталье Крандиевской и шепнул:"

"— Эта барыня расхваливает революцию, как театрал удачную премьеру.

Для Горького революция стала крушением многих иллюзий. Но если бы Айседора соболезновала ему, говоря, какой ужас эта «русски революс», ему это не понравилось бы, пожалуй, ещё больше.

Дело было в другом: его ужасно раздражали сама Айседора и этот роман немолодой женщины с молодым, но явно нездоровым поэтом.

Айседора действительно в тот вечер танцевала, чем только ухудшила впечатление о себе.

Горький без малейшей пощады зафиксировал: «…извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, и на толстом лице её застыла ничего не говорящая улыбка».

Дункан по-прежнему могла вызывать своим танцем овации на любых мировых площадках, но Горький всё видел так.

Зато чтение Есениным стихов обезоружило и обескуражило Горького: он был потрясён.

Есенин читал монолог Хлопуши из «Пугачёва» и «Песнь о собаке» — давние, ещё 1916 года, стихи.

Но и в этом видно его безупречное психологическое чутьё: едва ли на склонного к сентиментальности Горького так подействовали бы имажинистские революционные поэмы «Кобыльи корабли» или «похабный» «Сорокоуст», — а вот Хлопуша… а вот собака, у которой отобрали и утопили щенков…

Горький плакал. Он часто плакал, да. Но здесь было отчего заплакать.