Есенин: Обещая встречу впереди

Айседора с новым мужем

Привезла совдеп сюда…

Были времена и хуже,

Но подлее — никогда!

В следующем номере эпиграммы:

Не придумаешь фарса нелепее! —

Вот он, вывоз сырья из Совдепии,

Вот мечта обездоленных стран:

С разрешения доброго Ленина

Привезла молодого Есенина

Не совсем молодая Дункан.

(Непритязательная рифма «Ленин — Есенин» явно легла сочинителям на душу.)

Претензии «Руля» сводились примерно к следующему:

«Каковы же эти молодые пророки „вздыбленной“ России? Каков их умственный и моральный багаж? Что взяли они у революции? Чем живут, чем дышат? Почитайте их кокетливые автобиографии. Они все влюблены в себя, жеманничают, кичатся пьянством и разгулом, предательством и дезертирством» — это всё, конечно же, обращено к Есенину. Но автор, разгоняя себя, идёт много дальше: «Они воспевают „улыбки ЧК“, друг друга ласково похлопывают по плечу, величая „сентиментальными убийцами“… Умственная и моральная стойкость — пережиток, атрибут дореволюционной „плесени“. Они — жрецы революции, внуки Жордана и Теруань де Мерикур. И пусть некоторые из них — молодые краснощёкие буржуа, любящие пить по утрам ароматный шоколад, они гримируются под санкюлотов».

Во всём этом кипящем презрении при желании можно рассмотреть свою малую горькую правду.

Заметим только, что и эпиграммы, и частушки, и статьи публиковались анонимно. Видимо, авторам не слишком хотелось лично столкнуться с Кусиковым или Есениным.

Есенин всякий раз отвечал примерно следующим образом: вы, снисходительные демагоги, держали русского мужика за скотину, а после революции, так ничего и не поняв, пошли на него войной — но войну эту проиграли и сбежали сюда. Пока там строят, как умеют, новое невиданное государство, вы здесь изводитесь от злобы. Так что кто тут предатель и дезертир, надо ещё посмотреть. Теперь, когда я к вам явился, вы в качестве официантов обслуживаете не только всеевропейских сытых господ, но и меня, и другого дела у вас нет. Так что подите прочь и принесите мне шампанского с водкой. Да бегом, смотрите. И — эй, постой! — утренний ароматный шоколад я тоже буду.

Окончательной правоты, как мы с грустью осознаём, не имел в этом споре никто.

И потому обмен колкостями обещал, начавшись однажды, никогда не кончиться.

Единственное: Есенин всё-таки был здесь один такой — или почти один. А против него — все или почти все.

Местная публика, поливавшая его грязью в русскоязычных газетах, отменно поработала на то, что Есенин, вернувшись в Россию, самым резким образом и уже совсем всерьёз, а не для красного словца, «полевел».

* * *

Горький тоже был в Берлине.

Толстые, понемногу размышлявшие о возвращении в Советскую Россию, рассказали Горькому, что ждут Сергея с Айседорой в гости.

Тот попросил:

— Зовите меня на Есенина.