Есенин: Обещая встречу впереди

Там Есенин оживился — почти так же, как пару дней назад в клубе с педерастами.

Нашёл огромное кривое зеркало и вместе с Кусиковым кривлялся там не без самозабвения.

Забавно: почти как имажинизм.

Разглядывал немцев, которые старались попасть мячом в рот уродливой картонной маске.

Любовался, как вагонетки, полные кричащих людей, носятся по кругу и падают как бы в пропасть.

С час бродил туда и сюда, посмеиваясь, покачивая головой и высматривая заодно, где тут ещё наливают.

А то с трезвых глаз не так смешно.

— Пойдёмте вино пить, — позвал Горького, насмотревшись.

«На огромной террасе ресторана, густо усаженной весёлыми людьми, — пишет Горький, — он снова заскучал, стал рассеянным, капризным. Вино ему не понравилось:

— Кислое и пахнет жжёным пером. Спросите красного, французского.

Но и красное он пил неохотно, как бы по обязанности».

Горький устал всё это видеть и распрощался.

Есенин продолжил исполнять свои обязанности.

* * *"

"Проблема критически настроенных эмигрантов была ещё и в том, что их среда не обладала ни одним поэтом, равновеликим Есенину.

Цветаева приехала в Берлин примерно в те же самые дни, но она и близко не имела подобного статуса.

Остальные были мельче.

Записные сочинители эпиграмм и фельетонов могли сколько угодно обзывать Есенина «шутом», но именно его многие здесь хотели слушать, видеть, читать.

Помимо «Пугачёва» местные издатели с ходу приобрели у него ещё несколько стихотворных сборников.

(Он честно пытался впарить им ещё как минимум Мариенгофа; но те не хотели никого, кроме Есенина. Тогда он пошёл на хитрость, продав совместную с Анатолием книжку под названием «Хорошая книга стихов», — дружба не совсем остыла.)

«Имя Есенина, — констатируют мемуаристы ситуацию на германском книжном рынке, — звучало не менее громко, чем имя Р. М. Рильке, Стефана Георге и Гофмансталя».

Есенинские сборники запускали в печать, ломая издательские графики, вне серий.

Он уже заработал себе большое имя — газетным граем его было не заглушить.

Не отнимешь и очередного психологического попадания Есенина в цель: назначенный на 1 июня большой поэтический вечер он более чем разумно назвал не, скажем, «Товарищ» или «Говорят, что я большевик…», а переиначенной строчкой из «Исповеди хулигана»: «Нам хочется Вам нежно сказать».

Так Есенин незримо вёл тишайший диалог со всеми на него взирающими. Он будто бы говорил: вы поливаете меня грязью и дерзите моей женщине — ну, ничего, я, как вся Россия, большой и всепринимающий; я не сержусь и готов пожать руку каждому — приходите.

Отчаявшиеся и уставшие эмигранты — за исключением самых непримиримых — отозвались на подобное обращение. Вот ведь, мы его большевистской сволочью костерим, а он в ответ хочет нежное что-то сообщить.