Фараон Эхнатон

— Не замечал этого, твое величество.

— Ты не такой, как остальные. Имеешь ли ты награды?

— Да. И самую высшую.

— Когда и за что ты получил ее?

— Только что. А за что — не ведаю. Эта беседа — высочайшая награда для смертного!

Правду ли он говорит? Правда ли это, Бакурро? А ну-ка подыми глаза на его величество.,. Прямее гляди! Гляди не мигая!..

«…Нет, этот скриб говорит правду. Я был знаком с его отцом. Тоже скрибом. И отец отца был писцом. Но, насколько помнится, они не знатного происхождения. Один из предков Бакурро ходил в азиатские походы с войсками Тутмоса Третьего. Честные, честные люди! И зачем ему лгать? В его черных глазах — одна правда. Они не мигают. Он не прячет их, не отводит в сторону».

— Умеешь ли говорить правду, Бакурро?

Писец не спешит с ответом.

— Прямой ли ты человек, Бакурро?

— Твое величество, тебе я скажу только правду.

— Это очень хорошо! Ты даже не можешь представить себе, как это хорошо! Нельзя жить с человеком под одной кровлей и лгать ему. Это невыносимо! А кровля у нас одна — небо!

— Истинно сказано, твое величество… От детей я требую только правды.

— Что же, Бакурро, ты на правильном пути. А вот скажи мне: что ты думаешь о фараоне? Когда слушаешь его. Или записываешь его слова. В тронном зале… Я многих писцов вижу насквозь, словно слюдяную пластинку. И не раз спрашивал себя: о чем думает в это мгновение этот скриб? То есть какие мысли одолевают тебя?

— Когда записываю слова твоего величества?

— Да. Мои слова. Только правду!

— Никто никогда не интересовался моим мнением.

— Даже твой начальник?

— Хотя бы твоим мнением о папирусе, на котором пишешь?

— И это его не интересовало.

— … хотя бы о чернилах?

— Зачем? Он полагает, что все ему известно и без меня.

— … хотя бы о каком-нибудь иероглифе?

Фараон подумал: каково жить на свете, если твое мнение никому не нужно? Он поставил себя на место этого скриба, разбуженного среди ночи. Может быть, он спал в это время с женой? А ведь может быть!..

— Послушай, Бакурро: ты спал один или с женою?

— Вдвое моложе меня.

— Ты, наверное, проклинаешь меня?

Писец покраснел, как вавилонский индюк.

— Хорошо, — сказал фараон. — Не ты, так твоя жена ворчит.

— Ты мне нравишься, Бакурро! Неужели она такая горячая, что не может без тебя и часа?

— Не может, твое величество. Особенно ночью.

— Как?! Ты имеешь ее и днем?

— Если выпадает свободный час. Она же наполовину азиатка, а наполовину — негритянка.

— Где же ты нашел такое сочетание двух огней?

У фараона озорно засветились глаза, подобно двум звездам Сотис. Его восхитила прямота скриба. У его величества появилось желание выяснить кое-что более серьезное, нежели любовь к молодой и горячей жене.

— Думал ли ты когда-нибудь о Кеми и его владыке?

— Да, твое величество.