Его моя малышка

Он всё дальше и дальше отводил ногу, на каждое её невинное прикосновение, пока не упёрся в стенку и спасаться бегством стало некуда, и теперь мучительно прогонял картины, что рисовало ему воображение. Как он подтягивает Марину к себе. И что с ней делать дальше он тоже знал, но, к счастью, от этих опасных мыслей его спасла резкая боль в расцарапанной руке.

— Новая нянька, — поморщился он, глядя на пузырящуюся жидкость. — У Лидии Васильевны всё же трещина, а не просто растяжение. А я не могу всё время возить ребёнка с собой.

— Хорошая? — аккуратно вытерла она стекающую к локтю кровь. — Нянька?

Какие красивые, длинные, музыкальные у неё пальцы! И руки. Женственные, мягкие, изящные. Так бережно, ласково она с его раной, что впору замурчать.

Ах да, она же спросила про няньку и напряжённо сдвинув брови, ждёт ответа.

— Вроде ничего, толковая, грамотная, уравновешенная.

— А добрая?

— Добрая, — улыбнулся он. — Дианке вроде нравится. Ты в детстве, случайно, не играла на пианино?

— А ты? — улыбнулась она в ответ, словно на душе у неё отлегло.

— Я первый спросил, — поднял он на неё глаза. И поймал его, этот осторожный внимательный взгляд, сейчас тёмный, словно чернёное серебро. Скользнувший, полоснувший, отозвавшийся болью в ноге, удерживать которую уже не было сил, и Роман прислонился к её бедру, к её теплу, что почувствовал сквозь ткань, и выдохнул.

— Нет, нам было не до пианино. Я и училась-то кое-как, — опустила она глаза и не отодвинулась, снова обильно поливая его руку раствором. — Отец был военным. Мы, как цыгане, мотались по гарнизонам, сколько я себя помню. Не успеешь обвыкнуться в одной школе, уже другая. Не успеешь завести одних друзей, как приходится прощаться и заводить новых.

— Может, оттуда и твоя любовь к перемене мест? К съёмным квартирам, — жадно вглядывался он в её черты. — Это которая по счёту?

«Она живёт здесь не дольше месяца», — сразу как вошёл, определил Роман по характерному запаху, что всегда оставляет свежий ремонт.

— Точно не последняя. Подозреваю, что я просто в душе бродяга, — вытерла Марина капающую с его локтя перекись и критически осмотрела раны. — Наверно, я неправильно как-то к этому отношусь, но люблю съёмное жильё. Люблю новые места. Красивый вид из окна. И хорошо, если бы он каждый день был разным. Моя воля, каждый день просыпалась бы в новом месте. Наверно, я не умею привязываться к материальному. И, наверно, потому, что часто переезжаю, не люблю много вещей, — осмотрелась она по сторонам, словно проверяя, не появились ли случайно лишние.

А может, смутилась, потому что Роман не сводил с неё глаз."

"Сегодня на ней почти не было косметики. Не совсем не было, как он видел её первый раз, но всё же к вечеру макияжа почти не осталось.