Его моя малышка

 — Я своего ребёнка похоронила… А если — нет? Если она моя?»

Об этом страшно было думать. Ведь тогда ребёнка придётся похоронить ему. А такого горя Марина никому не желала. И такую боль причинить не хотела, не умела, не могла. Рука предательски потянулась порвать злополучный конверт, сжечь, испепелить, уничтожить.

«Пусть плохо будет мне. Я справлюсь, — закусила она губу. — Я смогу. А он? Он сможет?»

От этого не отмахнёшься, не забудешь, назад не вернёшь. Это не просто больно. Это невыносимо. Это — ад. И обречь любимого мужчину на такие муки…

О, боже!

Она встала и теперь ходила по кабинету, и мысли жалились, кусались, врали на куски.

«А если моя? — сердце зашлось в бешеном ритме. — Мой ангелочек. Моя кровиночка. Моя родная девочка. Что если я нашла тебя? Простишь ли мне ты, что у тебя могла быть родная мать, а не мачеха, но мне не хватило смелости открыть какой-то жалкий конверт? Если не моя вина, что я тебя потеряла? Раз я поверила, что ты жива. Раз узнала, каждой клеточкой почувствовала…»

— Господи, дай мне силы, — трясущимися пальцами Марина разорвала плотный картон."

"Небо не упало на землю. Дневной свет не погас. Земля не перестала вращаться. Даже пыль, что медленно кружила по кабинету в косом луче солнца, не замерла и не стала оседать быстрее. Но жизнь… её жизнь разделилась на «до» и «после».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Дверной звонок гнусавил так долго, что кто-нибудь другой уже подумал, что хозяев нет и ушёл. Но Марина давила на кнопку и ждала. И его нервный неровный звук каким-то странным образом резонировал с её состоянием и даже Марине нравился. Наверно потому, что нервно и неровно — именно то, как она себя чувствовала. От смеха к слезам, от скорби к радости — её мотало как ветку на ветру, и она не знала, что делать.

— Ну, раз не открывают, значит, никого нет дома, — распахнул дверь Вагнер настойчивому гостю и осёкся на полуслове. — Марина?

— Одевайся, Гриш. Ты за рулём.

— А чего не позвонила? — послушно натягивал он где-то в комнате штаны, судя по звуку застёгивающейся молнии и бряканья ремня.

— Забыла телефон на работе. У тебя есть что-нибудь выпить? — бессмысленно открывала и закрывала Марина шкафчики на кухне, даже те, в которых ну точно не могло стоять спиртное.

— Макаллан. Тридцатилетний, — пришёл Вагнер с бутылкой в руках.

— А водки нет? Не люблю я эти пафосные дубовые настойки.

— Скворцова, тебе ехать или шашечки? — поправил он очки и, подхватив с тумбочки ключи, открыл дверь. — Тогда бери, что дают. Далеко, кстати, едем?

— На кладбище.

Повозившись с пробкой, в машине Марина глотнула прямо из бутылки. Обожгла горло. Закашлялась.