Хранительница его сокровищ

 — Пять-шесть-семь-восемь, начинаю, — и набрала побольше воздуха, чтобы завизжать."

"— Стойте, — испугался рыжий. — Стойте, я сейчас доложу.

— Вот сразу бы так, — одобрила Лизавета.

Рыжий ушёл, его некоторое время ждали, потом пришёл, но не один, а ещё с двумя и давешней служанкой Лауреттой.

— Вот с ними пойдёте, — кивнул на всех троих.

— Да хоть полк солдат давайте в нагрузку, — фыркнула Лизавета. — Благодарю вас.

— Ох, простите уж, госпожа, но так велел господин Раньеро, — запричитала Лауретта. когда они вошли в Лизаветину комнату.

— Да я понимаю, служба, — кивнула Лизавета. — Сходите со мной вниз? А то после ночи этой суматошной так и не получилось себя в порядок привести.

— Схожу, госпожа, как не сходить, — кивнула та.

— А Тилечка моя где?

— В гостиной сидит, и молодые господа там же. Их тоже охраняют — на всякий случай, так сказали.

Сидит — значит, в порядке. С мальчишками — значит, присмотрят в случае чего.

Далее Лизавета снимала праздничное платье и раскладывала его на постели, чтобы проветрилось, и клятый корсет. И почесаться, мать его, почесаться! И согнуться можно, и разогнуться, и дышать тоже проще, что уж говорить. И ребра сдавились, дышать полной грудью больновато. Надела простую юбку и сверху плащ, взяла с собой чистое бельё и кучу моющих принадлежностей, и потом они с Лауреттой под охраной проследовали вниз, в купальню. Там Лизавета наконец-то обрела человеческий вид, а не «я упала с сеновала, тормозила головой». Даже голову помыла — а что, пусть сохнет.

Лауретта тем временем болтала про новогоднюю ночь — о великом чуде. О том, что сначала помер старый Витто, и ещё Джанни с Марией, эти-то молодые, и здоровые-сильные, но понесла ж их нелёгкая в постель, да не по-быстрому, как в эту ночь все делают, а прямо вот как будто год не виделись! Там и уснули, ясное дело, и не разбудили их на рассвете! А потом, говорят, где-то грохнуло, какая-то магическая вспышка случилась, и не поверите, они же в себя пришли! Ничего не помнят — ни как в постель пошли, ни как померли, а сама видела, сердце ни у одного не билось! А потом — раз! и дышат. И служителя из Храма приводили, он их посмотрел, а потом ещё вашего, госпожа, орденского мага, и недобрую целительницу, что при нём. И они оба тоже посмотрели — и сказали, что без сомнения, живы, а раз на них диски солнечные и молитву они говорят, то тёмными тварями быть не могут никак, и это чудо, не иначе.

По болтовню о чуде они поднялись наверх, Лизавета под присмотром занесла умывалки в комнату, надела лиф от простого платья, прицепила на него подаренную брошь, расчесала волосы. Убирать и прикрывать чепцом не стала — пусть сохнут. Кому некомфортно — пусть застрелится. Или не смотрит. И сообщила, что её можно вернуть в комнату господина Фалько.