Первый, случайный, единственный

– Не бойся, детка, не бойся, – сказала, подхватывая ее под руку, пожилая медсестра. – Теперь не прежние времена бесплатные, за деньги-то наркоз хороший даем. Кольнем в ручку – и уснешь, не то что мы когда-то мучились.

Если бы Полина знала, что наркозом называется калипсол, она, может, еще подумала бы. Правда, чего тут было думать, все равно ведь не передумала бы. Но хоть подготовилась бы к тому, что ей предстояло… Как действует калипсол, во всяком случае, на нее, она знала прекрасно.

Полину никогда не интересовали наркотики. «Травку» она не курила просто потому, что не курила вообще, удивляя этим любую компанию, в которую попадала.

«Что поделаешь, у меня другие пороки», – так она обычно отвечала на удивленные расспросы.

А что-нибудь покруче «травки»… Вот калипсол она однажды и попробовала – «укололась для прикола», как Дашка это называла. Полине было восемнадцать лет, и попробовать что-нибудь такое надо было по той же причине, по которой надо было избавиться от своей дурацкой невинности.

Неизвестно, может быть, кто-то действительно испытывал от калипсола то, что называлось веселым словом «глюки», но то, что испытала она, называлось совсем по-другому: смертный страх. То есть это она уже потом осознала, на следующий день, когда слегка пришла в себя. Что вот эти босховские – да нет, куда там Босху! – эти неописуемые, не имеющие облика, но являющие собою абсолютный, беспримесный ужас существа, которые выползали прямо из стен и оплетали ее как-то даже не снаружи, а изнутри, – что это и есть то самое, что называется адом. Не черти, не смешные сковородки, вообще не физическое мученье, а сознание того, что весь ты принадлежишь ужасу, что проснуться, стряхнуть его с себя невозможно и что это не кончится ни-ког-да…

Примерно то же самое происходило с нею и теперь, когда ее «кольнули в ручку» и широкоплечий врач в длинном клеенчатом фартуке подступился к ней со своими блестящими инструментами. Боли действительно не чувствовалось, только какая-то мощная вибрация во всем теле, но видения, в которые Полина погрузилась, были для нее куда хуже боли.

– Чего ж ты кричишь, чего ты кричишь-то, детка! – как сквозь вату, слышала она голос медсестры. – Разве чувствуется что? Ох, набалованные вы теперь, ох и набалованные!..

Медсестра, конечно, была права. Больно почти не было – ну, только потом, когда Полина отходила от наркоза на чистенькой кровати, – но эту боль уже смешно было бы не потерпеть. И видения отступили, как только ее переложили на каталку и отвезли в палату. И до Сокола она добралась почти нормально, только один раз закружилась голова в метро, да и то, к счастью, не на эскалаторе.