Первый, случайный, единственный

На стеллажах стояли книги на разных языках.

С одной стороны стеллажи были пониже, и над ними висела длинная, на всю стену, узкая картина. Георгий увидел ее сразу же, как только выглянул из люка в полу, и сразу почувствовал, как дрогнуло у него сердце.

Он знал об этой картине от Саши. Но одно дело знать, а другое – увидеть самому, и увидеть уже без него…

На картине, написанной в примитивистской манере и в неярких – охристых, серебристых, палевых – тонах, было изображено множество людей. Впрочем, слово «множество» к ним совсем не подходило, потому что они были изображены не толпой, а каждый по отдельности. Один ловил рыбу в тихой заводи – точно такой же, как та, на которую выходила терраса дома, другой стрелял в летящую утку, третий вел в поводу кряжистую лошадку, четвертый собирал виноград, пятый – яблоки… Эта длинная череда занятий, счастливых в своей нужности и глубокой жизненной правильности, завораживала, заставляла смотреть на картину долго и не отрываясь.

Георгий и смотрел – на картину, на широкий стол у окна, на тетрадки, лежащие на столе, на фотографию в светлой, как все в этом доме, деревянной рамке… На фотографии Саша сидел на белой лошади, точно такой же невысокой и кряжистой, какая изображена была на картине, а Вадим держал лошадь в поводу и улыбался такой улыбкой, которую невозможно было даже представить на его лице.

И вдруг, в этой светлой Сашиной комнате, над которой была только крыша из плотной травы и небо, Георгий почувствовал, что впервые может думать о нем без боли.

До сих пор Саша снился ему почти каждую ночь, и эти сны были так мучительны, что не могли даже считаться снами в том привычном смысле, в котором сон воспринимается как отдых. От этих снов Георгий просыпался среди ночи, весь в поту, с раскалывающейся головой и лихорадочной дрожью в теле, и снова погружался во мрак, но уже не сна, а бессонного, никчемного бодрствования. Надо было, конечно, пить снотворное, которое специально для таких случаев оставил ему Полинин брат, но он не мог этого делать. Казалось почему-то, что такое трусливое бегство от воспоминаний бесчестно по отношению к Саше…

И вот теперь, уже больше часа неподвижно сидя на полу в Сашиной комнате и глядя то на картину, то на его фотографию, Георгий думал о нем не то чтобы спокойно, а как-то… ясно, долго, подробно. И чувствовал, как раскрывается, наполняется жизнью сердце – живой, огромной жизнью, которая властно занимает в нем то место, где раньше была только тупая боль.

Как это произошло, почему, он не понимал, да и не пытался понять. Что-то началось в нем с той самой минуты, когда он увидел дом на воде, и это «что-то» наполняло его теперь словно бы не снаружи, а изнутри, и он чувствовал себя так, как будто сейчас оторвется от земли и полетит куда-то, переполненный жизнью.