На одном дыхании!

Значит, все это время – и когда смотрели лосенка, и когда клали печь, и когда подтирали за щенком лужи, и когда скучали на протокольных мероприятиях, и когда собирали чемоданы, чтобы лететь на море, – он… знал?! Знал, что где-то пропадает мальчик, его собственный сын. Пропадает потому, что его отец, вот тот самый, что смотрел лосенка и ездил к соседу, державшему лошадей, – чудовище? Отвратительное еще и потому, что так своей вины никогда и не признало?! Откупалось, платило – но никогда не каялось?!

Глафира все шла и шла, и мокрый лапник хлестал ее по щекам. Так тебе и надо, дура. Еще больше бы надо, да некуда!

– Девка! – закричали откуда-то издалека. – Девка, вернись! А-у-у!

– Ау, – мрачно отозвалась Глафира себе под нос, – ау.

Она дойдет до речки, прыгнет с обрыва, и дело с концом. Вода холодная, и это облегчит все дело. Когда-то на Байкале Разлогов говорил ей, что в холодной воде долго не продержаться. Он заставлял ее натягивать спасжилет, но говорил при этом, что в такой холодной воде жилет нужен только для того, чтоб быстрее нашли! У Глафиры нет спасжилета, и быстро ее не найдут.

Впрочем, какая разница!..

Может, от того, что отчаяние ее было так велико и так неожиданно для нее самой, а может, от ветра, который тревожно гудел в соснах, все усиливаясь, выдувал из глаз слезы, а из головы мысли, но только она вдруг остановилась посреди темного леса, закрыла глаза и подумала совершенно отстраненно: что это со мной? Это не моя жизнь. Это чья-то чужая, не имеющая ко мне отношения, уродливая и перепутанная, у меня никогда такой не будет!

Да нет, с досадой возразили ветер и лес, в котором где-то далеко бродил подросший лосенок. Нет же. Это именно твоя жизнь, и ты должна в ней разобраться. Поставить на прошлом крест и продолжать жить дальше. Только вперед – так, кажется, говорит твой Разлогов? Ну если ты, конечно, и впрямь не собираешься топиться!..

Глафира некоторое время постояла, длинно и протяжно дыша, и повернула к дому."

"В ванне было невыносимо холодно. Вода была ледяной, хотя Прохоров, кажется, открыл кран с горячей? Этой ледяной горячей водой он поливал и поливал себе голову, и она текла по лицу и по шее, и гадкое трикотажное «неглиже», в которое он нарядился, было насквозь мокрым.

Под дверью стенала кошка Дженнифер, умоляла его выйти. А может, это не кошка умоляла, а прекрасная девушка Олеся, с которой он собирался долго и разнообразно!..

– Дрюня, выходи! – стенала кошка-девушка. – Ну что такое, а? Ну ты прям чудной какой-то! Как будто сам не свой!

Вот молодец девушка! Заметила его состояние.

Прохоров закрыл воду и, стуча зубами, содрал с себя мокрое «неглиже». Надеть было нечего, и он натянул халат, слабо пахнувший Глафирой.