На одном дыхании!

Вот мальчонка-то и родился убогим. Ну тут пес, ясное дело, с ней разженился, а с тобой снюхался. А Мариночка одна этот крест несет. И никто, никто ей никогда не помог, что там копейки, полушки не дал!..

«Все, – подумала Глафира. – Вот теперь уж точно все. Моей жизни пришел конец. Больше ничего и никогда не будет».

– И не смей ты никогда в дом к нам являться! – с сердцем, но тихо попросила старуха. – Чтоб близко к Марине не подходила! Слышишь ты меня, девка? Или в курином обмороке пребываешь?

И она искоса взглянула на Глафиру. Та некоторое время сидела, не шелохнувшись, уставившись на коробку с имбирным печеньем. Потом вдруг замотала головой, повернулась к старухе и схватила ее за руки.

– Вера Васильевна, – заговорила она отчаянно, – послушайте!.. Я точно знаю, что Разлогов все время давал Марине деньги! – Бабка хотела возразить, но Глафира не дала ей этого сделать. – Да, да! Мне наплевать, верите вы или нет! Но он платил постоянно и помногу! Я никогда не понимала, за что! Но не спрашивала, это ведь его жизнь, а не моя, я-то появилась уже потом, потом!

Зачем-то она потрясла бабкины руки, тяжелые и холодные.

– Он никогда, никогда не говорил мне о ребенке!

– Как же тута скажешь-то? Я, мол, своего сыночка сам уродом сделал, а потом сам же его, сироту, на произвол судьбы спокинул!

– Этого просто не может быть! – Глафира выпустила бабкины руки, наклонилась вперед и схватила себя за волосы. И забормотала лихорадочно: – Хотя тогда за что он платил? И так много?! Откупался? Никак, никак… Господи, разве так можно?..

– Погоди, девка, – сказала старуха, пожалуй, с сочувствием, – не убивайся ты так!

– Откупался? – бормотала Глафира. – «Только вперед? Прошлого нет и больше никогда не будет… Все, что осталось позади, отработанный материал!»

– Погоди, погоди, девка…

– Но ведь за что-то он ей платил! Все время, постоянно! И так много! Выходит, за ребенка? За изуродованного ребенка?!

– Да ни копеечки он ей не дал! Ни одной!

– Замолчите! – закричала Глафира страшно. – Немедленно замолчите!

Она выскочила из дома и побежала по дорожке – куда, зачем? Разве теперь можно убежать от того, что только что Разлогов с ней сделал? От нового, ужасного знания? От Разлогова, который перестал быть Разлоговым и стал просто мерзким, отвратительным человечишкой?! Глафира все шла по дорожке в лес. Уйти бы далеко-далеко и больше никогда не возвращаться! Ногам было мокро, и ледяной ветер задувал в пиджак, который она надела, потому что ей очень нравился разлоговский запах.

Однажды где-то здесь они смотрели лосенка. Трогательного, губастого лосенка, который объедал листья, а потом вдруг удивленно уставился на них. Мать где-то рядом ходит, сказал тогда Разлогов.