Зеркало для двоих

Однако взгляд его, где-то там, в глубине, снова станет спокойным и уверенным…

— А я и не собираюсь ничего менять, — снова вступил в разговор Коротецкий. — Таня — очень хороший человек, в своем роде очаровательная женщина. И она уж меньше всего виновата в том, что я запутался в собственных чувствах… Понимаешь, я, наверное, тогда слишком привык к мысли, что ты — моя, ты — принадлежишь мне и так будет всегда. Мне нужно было взглянуть на тебя глазами другого мужчины, чтобы понять, какая же ты красавица, какое же ты чудо… И все равно, кто этот мужчина: Селезнев ли, Иванов ли, Петров…

— Так уж и все равно? — с чисто женским ехидством отозвалась Юля. Скрипнула деревянная дверца, раздался шелест брызг. По всей видимости, она уже не била тарелки, а составляла их в навесной шкафчик.

— Да, все равно… И я считаю, что ты должна знать, что я люблю тебя… Повторяю: я ни на что не претендую, я женюсь на Тане и буду жить с мыслью о тебе. И это не помешает моей жене чувствовать себя счастливой и любимой, я сделаю все для того, чтобы ей и нашим будущим детям было хорошо… Знаешь, я метался эти несколько недель и, наверное, мучил ее, но теперь все будет по-другому… В конце концов, я — мужчина, я могу пожертвовать своим правом на счастье. Все равно, ты со мной не будешь уже никогда…

В конце фразы явственно чувствовался знак вопроса. Но Юля его проигнорировала.

— Ты решил правильно. Только не надо врать ни мне, ни себе, — она снова хлопнула дверцами шкафа и вышла почти на середину кухни. Теперь Тане хорошо был виден ее отставленный локоть, розовеющий сквозь нежную ткань белой блузки. «Наверное, она стоит, упершись рукой в бедро. Значит, настроение у девочки достаточно воинственное. Она собирается прогнать Юрку? Пусть… Лишь бы не унижала. Тогда точно придется выйти и объясниться».

— Ты ведь меня никогда не любил и сейчас не любишь, — продолжила Юля. — Просто на меня падает отблеск селезневской славы. И только поэтому я кажусь тебе необычайно привлекательной… Ты же нашел тогда что-то в своей Тане, что-то, чего не было во мне: уверенность там, силу, загадочность…

— Нет, — голос Коротецкого стал совсем глухим и невнятным, будто теперь он не просто сидел, опустив голову, а тыкался губами в лацканы собственного пиджака, — наверное, дело все-таки было в трехкомнатной квартире и дядюшкином влиянии… Я сам себе заморочил голову лучше любого гипнотизера, и только теперь понимаю это…

— Юрка, перестань! Я не могу разочаровываться в тебе до такой уж степени. Ты же ее предаешь, перестань!

Что было дальше, Таня уже не слышала. Она отлепилась от стены, физически чувствуя, как неохотно расстаются с обоями ворсинки трикотажного платья, и медленно пошла по коридору. С кухни по-прежнему доносились голоса, но она не вслушивалась в слова.