Два дня

Закрыл блокнот и убрал его на полку.

И вдруг запах сигаретного дыма снова защекотал ему ноздри. На этот раз писатель не сомневался: это был именно табачный дым. Хьюстон никогда не курил и всегда осуждал это глупое, эгоистичное и вредное пристрастие других людей, занимающихся самоуничтожением. И его чувствительность к запаху табака была повышенной. Но он не рассердился, а только расстроился: теперь ему придется подняться наверх, застать Томми за неприглядным занятием и устроить ему нагоняй. Мальчик сконфузится. Возможно, заплачет. А единственным желанием Хьюстона было, чтобы в его доме царили счастье и покой. Воспитание детей он воспринимал как естественную обязанность, но оно не доставляло ему большого удовольствия."

"Неподалеку от его кабинета, в неосвещенном холле у подножия лестницы, стоял мужчина, которого Хьюстон раньше никогда не видел. Довольно крупный человек. Не такой высокий, как Хьюстон, но шире его в плечах. С толстой шеей и наголо обритой головой, влажной от проступившей испарины. От его джинсов и облегающей тело черной футболки разило табаком.

При виде этого человека Хьюстон вздрогнул от неожиданности, непроизвольно втянул носом воздух и почти беззвучно охнул. А в следующий миг ему почудилось, будто весь остальной дом погрузился в кромешную тьму и только этот незнакомец оставался осененным светом, лившимся из его кабинета. И в этот самый миг Хьюстон отлично разглядел незваного гостя: его широкое, круглое лицо и серые глаза, казавшиеся слишком маленькими для такой головы, черные нейлоновые перчатки, черный пистолет в его правой руке и поварской нож в левой. «Это же мой кухонный нож», – подумал Хьюстон. Опознанный нож и несовместимость таких понятий, как «незнакомец», «мой дом», «пистолет» и «мой нож», привели его в полное замешательство. На какое-то время он перестал соображать и ощущал только необычную болезненность при каждом вдохе и выдохе и сильную резь в животе. Его как будто парализовало. Но не страх, а именно внезапное осознание странности всего происходящего сковало его тело и помутило разум, воскресив почему-то в памяти образы погибших родителей.

– Назад! – глухо процедил незнакомец.

Хьюстон остался стоять, где стоял. Он пытался сглотнуть, но у него не получилось. От запаха табачного дыма к горлу подступала тошнота.

Незнакомец поднял пистолет. Хьюстон отступил на шаг.

– Назад! Еще дальше!

Хьюстон отступил еще на три шага. От этого движения в груди Хьюстона что-то оборвалось, и он смог сделать три коротких, отчаянных вдоха. Незнакомец уже зашел в комнату, и она вдруг показалась Хьюстону тесной, как клетка – клетка, выстланная коврами.

– Кто вы? – спросил он.

– Я – человек, потерявший по твоей милости своего ребенка.