Монашка и дракон

Он не ответил, да я и не ждала ответа. Это и в самом деле страшно — уходить, не оставив потомства. Знать, что после твоей смерти никто не вспомнит о тебе, и что пройдет несколько лет — и само имя твое забудется, не говоря уже о твоей жизни.

Только предаваться грустным мыслям было некогда. С драконом я провозилась до поздней ночи — следила, чтобы в комнате было тепло, подливала горячую воду и даже почитала что-то вслух, пока не начала клевать носом над страницами. Но и после этого отправилась спать только после того, как Гидеон начал браниться и пригрозил, что превратится в дракона полностью и разнесет все вокруг. Я подремала на драконьей постели до третьих петухов, а потом заново разожгла потухшие жаровни. Гидеон, насколько я поняла, так и не уснул, ворочаясь в тесной ванне, и встретил рассвет с покрасневшими глазами. Черты его лица заострились, он то и дело закусывал губу, стал мрачным и раздражительным. Ближе к полудню он опять прогнал меня, и на этот раз я ушла без спора и возражений.

Я не видела, как происходило обратное превращение, но слышала, как Гидеон ругался сквозь зубы, сдерживая стоны, и молилась, переживая каждый его болезненный вскрик, как свою боль. Пусть он и враг, но даже мучения врага терзают сердце. Церковный колокол пробил двенадцать раз, объявляя, что наступил полдень, и в смежной комнате стало тихо. Досчитав до десяти, я несмело приподняла занавес и заглянула. Дракон был уже в человечьем облике — я увидела ногу, торчащую из воды. Он положил пятку на край ванны и тяжело дышал. Одна рука бессильно повисла, по лицу струился пот.

— Все закончилось? — спросила я тихонько.

— Д-да, — процедил он сквозь зубы, — подай простыню, мечтаю выбраться отсюда поскорее.

Я подала ему простынь, но он был так слаб, что едва поднялся, как сразу же уронил ее в воду. Хоть и с опозданием, я отвернулась и уставилась в стену, пытаясь думать о чем-нибудь совершенно невинном — об одуванчиках весной, например. Но думать об одуванчиках, когда рядом с тобой обнаженный мужчина, оказалось совсем не просто.

Дракона шатало, как пьяного, и я подставила ему плечо:

— Обопритесь на меня, милорд. Не бойтесь, я вовсе не слабенькая.

— Виенн, провались, — попросил он, выбираясь из ванны, как столетний старик, натягивая на себя простынь и даже не замечая, что прикрыл не все, что следовало прикрыть.

Старательно отводя глаза, я попыталась поддержать его, но он только отмахнулся, доплелся до постели сам, и здесь силы совсем его покинули. Я вытерла дракона, и отбросила влажную простынь, а он даже не сопротивлялся — лежал на животе, зарывшись в подушку и не шевелил ни рукой, ни ногой. Укрыв его одеялом (потому что он был холодный, как мертвец), я перетащила жаровни в спальню и подбросила щепок на уголья.