Дозоры

– Ул’вей – это второе, невидимое тело, оно у каждого имеецца. Как бы… – Он незатейливо почесал в затылке. – Как бы отражение человека на первом небе. Быват, что с самим человеком все в полном ажуре, а ул’вей обессилел совсем, занемог, или злые духи на него напали, помяли. Ну, тут уж и человеку плохо становицца, а отчего-почему – ни один дохтур тебе не разберет, потому как причина не здесь, а на первом небе. Усек?

Семен Модестович не мог решить, кто из присутствующих его пугает больше – шаман своим непонятным молчанием или говорливый Ленька обыденностью действий и пояснений. Сказки так не рассказывают! У актеров областного ТЮЗа и у гадалок на привокзальной площади была одна общая черта: текст они декламировали напевно, адресно, щедро приправляя его прочувствованностью и таинственностью интонаций. «В одном темном-темном лесу» и «Ай, золотой, вижу беду на твоем пути» для Семена Модестовича звучали практически одинаково. Это даже если не брать в расчет то, что в обоих случаях произносимый текст был хорошо подготовленной и отрепетированной ролью. Молодой же подмастерье шамана комментировал мимоходом, бесхитростно смешивая в одну кучу ажур, коленкор, духов и некое отражение на первом небе. Такое начало сказки не интриговало, а ошеломляло. Если это актеры, шарлатаны, призванные играть на публику, то гнать их в шею за недостоверность! Но на актера деловитый Ленька походил меньше всего. Складывалось впечатление, что он абсолютно серьезно относится к происходящему, что подготовка и предстоящий ритуал действительно имеют для него смысл, отличный от того, в который верилось Семену Модестовичу. Так плотник готовит свои инструменты, так рыбак налаживает снасти, и обоим им глубоко плевать, насколько достоверными выглядят их действия в глазах наблюдателей, – уж они-то знают, как надо плотничать и рыбачить, а если публика разочарована – так ничего с этим не поделаешь.

– Ты токма эти вешши руками не трогай, хозяин. Смотреть смотри, а трогать без дела токма я могу, потому как я нынче нетоц.

Честно говоря, прикасаться к предметам у Дягиля не было ни малейшего желания. Наверное, в каком-нибудь этнографическом музее пришли бы в восторг при виде бубна или загадочного фартука, но для него это были всего лишь чужие ветхие, грязные, засаленные вещи. Да, древние, занятные и по-своему красивые, но трогать их… Незамысловатый рисунок на бубне практически совпадал с вышивкой на фартуке: солнце и месяц в верхней части, символические фигурки людей в нижней. В центре – карикатурное изображение то ли распластанной ящерицы, то ли пляшущего вприсядку человечка: кружок обозначал голову, овал – живот, руки-палки широко расставлены, ноги-палки согнуты, пальцы растопырены, черточки-волосы торчат в стороны и вверх.