Дориан Дарроу: Заговор кукол

Сморщив нос и брови, шевелил губами, явно проговаривая слова, и мне вновь стало стыдно — на что надеюсь я? Чем он мне поможет? Разве что предложением напиться, поскольку сам явно привык решать проблемы подобным образом.

Но вот Персиваль дочитал. Аккуратно сложил бумагу и, протянув, спросил:

— А не та ли подружка пишет, к которой ты на днях в гости заглянуть пытался?

Кивок. Корявые пальцы уперлись в подбородок, сбивая кожу на щеке в толстые складки. Персиваль думал столь же тяжело, как и читал. Глубокие трещины прочертили лоб, надбровные бугры стали четче, а веки словно бы набухли, скрывая прорези глаз.

— Не суйся туда, — наконец, сказал Персиваль.

— Ну да… не можешь… кто она тебе?

— Да так, никакой. Интересно стало, что за птичка так красиво поет, что у тебя мозги отключаются. Умный-умный, а дурак… — Персиваль взял-таки стакан, повертел, понюхал содержимое и поставил на стол. Не доверяет? — Да тут же прямым текстом, считай, написано: приди и спаси. И пойдешь ведь!

— …и напорешься на кой-чего посерьезнее Печатей.

Вполне вероятно. Более того, я почти уверен, что Эмили заставили написать это письмо.

— А еще тебя могут арестовать. И меня заодно. Там, глядишь, и суд, и каторга. На каторге весьма, я тебе скажу, погано, — Персиваль определенно задался целью отговорить меня. Но ему не стоило беспокоиться: наш арест мог обернуться разве что скандалом.

Хотя как по мне, так лучше каторга.

— Так ты согласен? — задал я вопрос, ответ на который во многом определит мои шансы на успех. Если Персиваль откажется, мне придется идти одному. А что-то подсказывало, что этот вариант обречен изначально.

— Согласен? Ну… в общем-то да. Только делать будем по-моему. И руку тебе жать я не стану.

Последнему обстоятельству я был даже рад.

На этот раз через стену перебирались в старой части сада. Сложенная из кирпича, она успела одеться в зеленую шубу плюща, и обзавестись многими щербинами, на которые весьма удобно было опираться.

Персиваль, пока полз, тихо матерился, но очутившись внутри периметра, замолчал. Он и дышать стал тише, а двигался, держась в тени, почти сливаясь с нею. И куда только подевалась его прежняя неуклюжесть?

Добравшись до задней части дома, он придирчиво осмотрел окно, мотнул головой и двинулся к следующему. Впрочем, и этим остался недоволен. Равно как и третьим.

— Запечатаны, — шепотом пояснил он, пробуя раму на прочность.

Сегодня я и сам видел. Тусклые, в лунном свете Печати вспыхивали злым серебром и снова гасли, стоило луне уйти за тучи.

Мы шли вдоль стены, и отголоски беззвучного эха заставляли меня вздрагивать и стискивать кулаки в бессильной злобе. Этот дом, когда-то бывший убежищем и другом, вдруг переменился, и я, не понимая причин перемен, начинал его ненавидеть.