Дориан Дарроу: Заговор кукол

Ульрик протянул руку, касаясь кончиками пальцев влажной ладони, и легонько подтолкнул. А остальное сделал ветер. Он же подхватил и бумажную бабочку, закружил, протянул вдоль парапета и приклеил к соседнему стеклу.

Этим летом над Сити летали совершенно безумные ветра.

Я выпустил бабочку в камин. Горячий воздух перевернул ее и бросил на угли. Крылья у бабочки почернели, а спустя миг и она сама вспыхнула.

Яркая-яркая искорка.

И нету бабочки. Смешно, да.

А я уже вырезал следующую. Я могу сделать много бабочек. Тысячу. Или две. Или двести. Бумаги хватит. Книги, и снова книги, и чертежи какие-то… линии плывут перед глазами, и значит, смысла в них нет. Его вообще нигде нет, поэтому лучше вырезать бабочек.

Щелкают ножницы, прихватывая кожу пальцев. Должно быть больно, но я не чувствую. Я дышу дымом, он белый и сладкий, как один из туманов, что остались за стенами этого дома. Я слышу их. Приходят. Скребутся в двери, ноют. Хотят чего-то.

Поселившись в голове, дым успокаивает мысли, делая их ленивыми и текучими. И очередная бабочка слетает с ладони. А дверь вздрагивает от удара, от второго — хрустит, чтобы на третьем распахнуться. Я смотрю, как стремительно разрастается чернота по белым крыльям. Надо что-то сказать. Но я забыл, что принято говорить в таких случаях.

— Вставай, — приказал человек, присланный туманом. Он огромен и зол, но мне не страшно.

— Вставай, Дорри, хватит уже!

Нет. У меня еще много бумаги, а в ней живут бабочки, я должен их отпустить и тогда…

— …тогда опиум выжрет остатки твоих мозгов.

Его зовут Персиваль. Точно.

— Точно-точно, — подтверждает человек из тумана, прежде, чем отобрать ножницы и трубку. Они летят в камин и падают, взрыхляя пепел. А меня тащат прочь. Персиваль сильнее, только… в этом тоже нет смысла.

Как и в бадье с водой, в которую меня окунают. С другой стороны, больше не хочется пить. Вода кислая. Воды много.

— Хватит, — говорю я в какой-то момент, сам удивляясь тому, что умею говорить.

Меня отпускают. Швыряют полотенце, поймать которое не удается. А наклониться не могу — шатает. Руки ленивые, ноги подламываются. Упасть бы и заснуть. Но спать нельзя: я знаю наперед все свои сны.

Подвал. Кукла. Чаша. Сделка. Смерть, которую я решил обмануть, не зная, что ее не обманешь. Смуглая женщина с тремя глазами и кровью на губах, которую приходится глотать, потому что это — кровь моего брата.

— Твою сестрицу не вернуть. — Персиваль поднимает полотенце сам и набрасывает мне на плечи. Рубашка мокрая. С волос течет. Я слизываю воду с губ. — А если ты угробишь себя, никому легче не станет.

Мне станет. Наверное. Я не уверен.

Одно слово и опиумный наркоз слетел с души.

— Да? Да мне было весело! Я ведь не спешил особо. Сбежал в нору и сидел. Обустраивал.