Дориан Дарроу: Заговор кукол

Будем надеяться, что на платке сохранилось достаточно материала.

Теперь собрать аппарат для спиртовой дистилляции. Руки действуют сами, стыкуя детали, замазывая моментально отвердевающим составом, корректируя и поправляя. Паутина трубок. Жирное тело толстостенной колбы. Плотная каучуковая крышка, сквозь которую прорастают стеклянные нити. Платок. Спирт. Огонь.

А если плесень ядовита?

Бурно закипает спирт, и пары его устремляются в стеклянные тенета змеевика. Я убавляю пламя, наблюдая, как жидкость в колбе постепенно окрашивается в мутновато-зеленый колер.

В узкую пробирку текут первые слезы. Прозрачные и со знакомым резким запахом.

Следующая порция менее прозрачна. А третья имеет характерный малахитовый оттенок и кисловатый аромат. Набирается едва ли треть пробирки.

— Только не говори, что ты это выхлебаешь, — Персиваль поднимается. Его намерения вполне ясны, а побуждения благородны, и вероятно, мои действия несут на себе печать безумства, но я должен рискнуть.

— Это не яд. Это… другое, — я опрокидываю пробирку залпом, морщась от горечи, и закрываю глаза. Прислушиваюсь. Горечь, попав в пустой желудок, вызывает спазмы, но я лишь крепче стискиваю зубы.

Если это яд, то… глупо получится.

Беру в руки Ратта. Заглядываю в глаза. Прислушиваюсь.

Крысиное сердце стучит под тонкими ребрами. И мое ускоряется следом. В ушах шумит.

Уже не сердце — каблуки.

Шелест юбок. Скрип половиц. Черные ботинки с острым запахом ваксы. Другие запахи. Железо. Масло. Капканы. Машины.

— Хорошая девочка, — голос доносится издали, но заставляет меня сжиматься в комок. Чьи-то руки не позволяют. Держат. Теплые.

Те, другие, пахнут холодом и ржавчиной.

Светло. Высоко. Сырой мел потолка оседает на шкуре. В зубах огрызок сальной свечи, старой — зубы вязнут. Выплюнуть. Вычистить. Замереть. Внизу люди. Двое. Она сидит на полу, разведя руки, а он стоит сзади. Стоит-стоит, а потом раз и снимает голову.

Резче пахнет маслом.

Не голова — кусок головы. Внутри нити-нити. Неживое. Пугает. Неживое не может как живое. Длинные щипцы в руках человека вытягивают паутину. Пальцы ковыряются внутри. Человек поет. Неживое молчит. Свеча вкусная. Ждать долго. На языке вкус крови.

— Дорри, мать же твою! Псих несчастный! — меня трясут. Свеча вкусная.

Мокро. Задыхаюсь. Захлебываюсь. Ратт пищит, пытаясь перевернуться на спину. Персиваль крепко держит одной рукой за шиворот, второй размазывает воду по моему лицу. А я не могу сказать, чтобы он прекратил.

Но он сам оставляет меня в покое, лишь встряхивает напоследок и, заглянув в глаза, расплывается в улыбке:

— Очнулся? Очнулся… да я тебя сам прикончу.

Наклоняясь, Персиваль поднимает Ратта и аккуратно укладывает на стол. Руки вытирает о мой сюртук, и мне смешно.

Я падаю на пол и катаюсь со смеху.

— Глава 37.