Дом у железной дороги (СИ)

Он смотрит на меня, держит за волосы и откидывает голову назад, вливая в рот воду, снова и снова, пока я не начинаю захлебываться, и меня не выворачивает вновь. Не успеваю и слова сказать, как он вливает в меня воду снова и крепко держит со спины, а я чувствую, что совсем слаб.

К тому моменту, когда я начинаю ощущать полное истощение, я оказываюсь простой половой тряпкой в его руках. Меня трясет с ног до головы, а я ни слова не могу сказать. Даже не вижу, что находится подо мной – изображение расплывается и дрожит, как при мареве. Только чувствую, как он снова кладет меня на постель и подкладывает под подушку что-то, чтобы голова была повыше (на мгновение подумал, что расплачусь: подумать только, обо мне могут заботиться). И тут же прошу прощения. Губы не шевелятся, но я прошу у него прощения, пытаюсь зацепить его взглядом, но вижу лишь размытый силуэт, а я все прошу прощения за то, что мог просто допустить мысль о том, что он хотел меня убить. Олег не такой, нет-нет, ни разу. Олег никогда не убил бы меня. Олег будет заботиться обо мне до последнего моего вздоха. Олег защитит меня ото всех, Олег закроет меня от них, он спрячет меня и не позволит никогда найти.

Обнимаю его и цепляюсь пальцами за майку все крепче и крепче, и не сомневаюсь, что он меня не бросит. Я не умираю, нет, ни разу, он просто не позволит мне умереть. Чувствую его горячие ладони, согревающие, и успокаиваюсь, постепенно, но успокаиваюсь. Зрение все еще не вернулось, но я уверен – еще немного, еще чуть-чуть, и я снова буду четко видеть. А пока я жмусь к Олегу, большому теплому верному псу, и чувствую, что все проходит. И чем дольше он гладит меня по спине, тем отчетливее я понимаю – я в безопасности и буду жить. Долго-долго.

Открываю глаза. Пахнет нафталином и спиртом. Желудок урчит, и я корчусь от боли, сжимая его руками. Хочется есть. И совсем немного – пить. Все вокруг такое огромное, необъятное, а я такой маленький, такой глупый. Осматриваюсь, пытаясь найти дверь, ведь помню – вон там она, деревянная, с рисунками цветным мелом. Подхожу ближе – и впрямь она. И впрямь деревянная, и впрямь с волком, нарисованным синим мелом. Волк большой и сильный, закрывающий собой маленького серого мальчика, скалящего свою большую синюю пасть с острыми зубами на огромного злого красного человека. Толкаю дверь ладонью, и запах нафталина проникает, кажется, в самые кости, и я начинаю кашлять. Потертые коричневые обои с греческим узором, сползающие где-то там, под потолком, куда я и не смотрю. Коридор, все больше сужающийся, и ворсистый ковер, выжженный на солнце, о который царапаются ступни. Я слышу крики, но едва-едва, словно мне что-то мешает, словно вода затекла. Я трогаю свои уши и трясу головой, вынимая из них две крупные ватки. Мой сон слишком чуткий, чтобы спать без них.