Дом-фантом в приданое

 — Это он! Вы не понимаете! Никто не понимает!

— Чего мы не понимаем? — устало спросила Олимпиада у Жоржа Данса. — О ком вы говорите, Женя?

— Он убивает всех, — медленно и торжественно произнес писатель и будущий классик. — Мой роман. Он вырвался и зажил самостоятельной жизнью!

— Вам выспаться надо, — посоветовала Олимпиада и оглянулась на открытую дверь. — Вы сами не знаете, что говорите.

— Почему же, — сказал Добровольский, появляясь на пороге. В руках у него были кипы растрепанных серых листов. — Это ваш роман?

Жорж Данс величественно кивнул со ступенек.

Он чувствовал, что все внимание приковано именно к нему, и наслаждался этим, и больше ни до чего ему не было дела.

— Он исчез из моего дома, — объявил он, — чтобы начать самостоятельную жизнь. Он не мог оставаться взаперти.

Красин пожал плечами и посмотрел вопросительно.

Добровольский вышел на площадку и захлопнул за собой дверь квартиры.

— А когда ваш роман зажил самостоятельной жизнью? — помедлив, спросил он.

— Совсем недавно.

— Когда именно?

— Сегодня вечером. После того как они все, — тут Жорж повел рукой, — после того как они покусились на меня. То есть покушались! Роман вышел в мир, и теперь его не остановить! Даже даты совпадают, все до одной совпадают! Как я мог так угадать!..

— Роман пропал сегодня вечером? — повторил Добровольский. Вид у него был ужасный. — Правильно я понял?

— Да, — величественно согласился Жорж. — Теперь не только вы, теперь все поймут! И его не остановить! Нет, не остановить!.. Он на свободе!

Он снова повел рукой и медленно и величественно стал подниматься по ступенькам. На верхней вдруг споткнулся, потому что был в шлепанцах, и чуть не упал, и это несколько подпортило финал.

Красин вздохнул и постучал себя по лбу, и посмотрел на Олимпиаду с Добровольским, словно призывая их разделить его мнение. Пожал плечами и пошел к себе в квартиру.

— Что это значит?! — спросила Олимпиада у Добровольского. — Что это все может значить, черт возьми?!

— Я думаю, что тебе нужно остаться сегодня у меня, вот что это значит, — сказал Добровольский. — Пошли."

"Ах да!.. Нужно же было подумать о чем-то важном. О чем-то очень большом и неудобном, что мешает нормально жить, — просыпаешься утром в уверенности, что все нормально, что скоро весна и хорошо бы купить новые джинсы и туфли на каблуке, а потом вспоминаешь, что теперь все по-другому. Все заслонило это большое и неудобное, и невозможно ни обойти его, ни забыть о нем.

В нашем доме убивают людей.

Мрут и мрут, как мухи, сказала ничейная баба Фима.

Олимпиада так устала, что не могла думать, это большое и неприятное покачалось-покачалось, да и упало на нее, и придавило, и теперь она почти не может дышать.