Дом-фантом в приданое

Олимпиада говорила, что она «занимается ерундой», а этот во всех отношениях положительный мужчина вдруг попросил ее спеть?! Вот так просто взял и попросил?! Да еще собственного сочинения?!

Тут ей стало так страшно, как будто предстояло выступать в «Олимпийском» перед многотысячной толпой фанатов и поклонников.

— А может… не надо? — робко спросила она и подула на гитару, сдувая пылинки.

Добровольский был неумолим. Конечно, надо. Он давно хотел послушать, но все не удавалось, и вот наконец — такая удача! Просим, просим, или что-то в этом роде.

— Ну хорошо, — сказала Люсинда угрожающим тоном и шмыгнула носом от неловкости. — Ну ладно. Песня про… Ну, в общем, сами догадаетесь про что. Это я сама сочинила.

Она перехватила гитару, устроила ее поудобнее, занесла руку, подумала и добавила:

— Это я все сочинила, и стихи тоже.

Олимпиада отвернулась. Ей было стыдно. Она знала, какие именно стихи пишет Люсинда Окорокова. Зачем Добровольский заставляет ее позориться?! Ведь все и так яснее ясного!

Люсинда взяла аккорд, сбилась и взяла еще один. Прокашлялась и наконец заиграла и запела.

Добровольский слушал.

Олимпиада примерно со второго предложения неожиданно тоже стала слушать.

По Тимирязевскому лесу рядом с папойШагала смело я в зеленых теплых ботах,И ель нахальной женственною лапойМой капюшон царапала в воротах.И белки рыжие, в ладонь засунув ушки,Над горсточкой орехов колдовали.Была я счастлива. Мы грызли с маком сушки,А после сладким чаем запивали.И лес шептал, вздыхал смолистым ветром,И улыбались встреченные нами.И папа, помахав полями фетра,Цветы срывал, чтоб отнести их маме!Вот такая это песня, и Люсинда Окорокова пела ее с чувством. Олимпиада же Владимировна смотрела на нее, некрасиво вытаращив глаза и полуоткрыв рот.

— Ты что? — спросила она, когда Люсинда допела. — Придуривалась?

— Как?!

— Ты все это время придуривалась, что не умеешь по-русски говорить, какие-то небеса у тебя все дышали зарею?! Папа, помахав полями фетра! Это что такое?

Олимпиада была так грозна, что Люсинда перепугалась. Она даже не поняла, понравилась песня Липе или нет.

— Да умею я говорить! Я тебе все время толкую, что умею! А писать я еще лучше умею, мне так русичка и говорила, что я грамотная! Просто я же на рынке работаю, а там все так говорят, понимаешь?

— Нет, но небеса-то, небеса!..

— А небеса — это я ж моментально придумала, а про папу я долго придумывала, понимаешь? И за сочинения у меня всегда пятерки были, хотя русичка строгая была! Она мне говорила: «Окорокова, ты пишешь лучше, чем говоришь!»

Олимпиада покрутила головой.

— Так ты, выходит, гений?!

Люсинда, очень польщенная, пожала плечами.

Все помолчали.

— Так это… Тебе понравилося или нет?!

— Мне понравилося! — в сердцах ответила Олимпиада Владимировна.