Дом-фантом в приданое

Но не целоваться тоже было невозможно, чувство потери, когда он отстранился, было таким острым и таким… физически ощутимым, что она растерялась.

Добровольский серьезно смотрел на нее.

Олимпиада пригладила волосы, просто для того, чтобы поделать что-то руками, которым без него стало пусто, взяла штопор и одну кофейную чашку.

— Не переживай, — сказал он вдруг. — Все будет хорошо.

— Ты думаешь? — спросила она жалобно.

— Я знаю.

— Откуда?

Он пожал широченными плечами, взял у нее из рук чашку и сунул обратно на полку. Глаза у него сияли.

— Знаю, и все тут. Пошли. Твоя деликатная подруга наверняка уже подозревает самое худшее.

— Да куда уж хуже! — буркнула Олимпиада."

"Деликатная Люсинда бренчала на гитаре и последнюю фразу, сказанную в дверях, расслышала.

— Это точно! — радостно воскликнула она. В присутствии Добровольского и в контексте намечающихся перемен она совершенно перестала бояться Олежку и почувствовала себя уверенней. — Хуже-то некуда!

— Всегда есть, — уверил обеих девиц Добровольский и стал открывать вино. — Вот вам история про адвоката, который каждое свое выступление в суде начинал словами «Уважаемые дамы и господа, это ужасное преступление, но могло быть гораздо хуже!» Однажды ему предстояло защищать преступника, который изнасиловал свою мать и зарезал отца, и все с нетерпением ждали, что же он скажет после своей знаменитой фразы о том, что «все могло быть хуже!».

Он мельком глянул на Олимпиаду с Люсиндой. Те слушали, и Люсинда даже бренчать перестала.

— Адвокат так начал свою речь: «Уважаемые дамы и господа! Это ужасное преступление, но могло быть гораздо хуже! Он мог изнасиловать отца и зарезать мать!»

Они переглянулись.

— Страсти какие, — сказала Люсинда задумчиво и выложила историю о том, как в станице Равнинной шабашники чуть не до смерти зарезали пьяного попика и все неделю боялись на улицу выходить и даже стали двери запирать, чего отродясь не делали.

Она быстро съела свою порцию салата из крабов, глотнула вина и потянулась к своей гитаре. Она вообще все время на нее посматривала заговорщицки, как на лучшего друга, с которым у нее есть какая-то общая приятная тайна.

— Ах да! — спохватился Добровольский. — Это очень хорошо. Я давно хотел попросить вас спеть.

— Меня?! — поразилась Люсинда. — Меня — спеть?

— Да, — сказал Добровольский. — Спойте, пожалуйста. Что-нибудь собственного сочинения, если можно.

Бедная Люсинда совершенно растерялась, даже рот разинула.

Тетя Верочка с пением гоняла ее взашей.