Дочь моего врага. Цвет горечавки

Джерт изящным жестом разворачивает мой фантом, и я вижу ее (ой, то есть свою!) спину. Между лопаток вытатуировано изображение какого-то невзрачного и, что самое удивительное, совершенно незнакомого мне цветка!

Богиня! Да я наизусть выучила Книгу цветения, я знаю названия всех растений, знаю их свойства и то, как применять их в магии, косметике, врачевании…

Маленький синий цветок с колокольчатым венчиком на коротком прямом стебле… Ну, и кто же ты такой?

Послушницы ехидно ухмыляются моей неудаче, и чуть ли не тычут в меня пальцами, а я краснею почище мака в руках Спиридулы.

— Знаешь, как называется этот цветок? — золотистые глаза Джерта совсем близко и я тону в этом расплавленном золоте.

— Н-н-нет… — как самая что ни на есть нерадивая послушница отвечаю я, как будто и не штудировала Книгу Цветения днями и ночами.

— Печально, — усмехается Верховный и щелкает пальцами, отчего мой двойник рассеивается в воздухе, подобно туману.

Играя мускулами, жрец подходит к алтарю, сам срывает точную копию цветка со спины моего двойника (и моей тоже!), и протягивает мне.

— Это горечавка, — говорит Джерт, и я неловко хватаю из его пальцев цветок, хорошо, хоть не роняю. — А тебе, Маргери, следует усерднее заниматься, если ты хочешь служить богине.

Горечавка! Вот это название!

Я окончательно и бесповоротно раздавлена Весенней церемонией, на которой показала себя хуже всех, да ещё и удостоилась неодобрения жреца!

Богиня, я не смею роптать, но почему так вышло?

И, видимо, чтобы окончательно меня добить, когда мы, приложившись к священному лону Хеб, выходим из атриума, я слышу язвительные перешёптывания, ловлю на себе презрительные взгляды и ощущаю весьма чувствительные толчки других послушниц.

— Эх ты, Горечь! Нериус тебя, наверное, заждался!

ГЛАВА 2. Жрец выбирает…

ГЛАВА 2

ЖРЕЦ ВЫБИРАЕТ…

Покои у послушниц большие, светлые, непременно с балконом, выходящим на виноградник храма, и в них ничего лишнего. Девушки живут по трое, потому в нашей комнате три ложа с небольшими прикроватными столиками… и на этом все. Жизнь в храме построена так, что у послушниц есть мало возможностей уединиться, однако каждое место снабжено балдахином.

Видеть никого, и особенно ехидных Кириаки с Деспоиной не хочется, и я что есть силы дергаю свой балдахин: он опадает, отгородив меня от соседок и создав иллюзию маленькой уютной комнатки.

На глаза наворачиваются слёзы — утирая их тыльной стороной ладони, опускаюсь на свое ложе. Воспоминания о моем позоре ещё свежи в памяти.