Добровольно проданная

Ты не имела права!

Мотаю головой, утирая слезы.

— Мама, я не жалею. Ни грамма! Я так люблю его. Я дура, мам, полная дура. Помоги мне…

ГЛАВА 29

Константин

Прошло три месяца, София обустроила квартиру. Собственноручно перекрасила стены в пастельные тона. Когда увидел, как она в одной футболке красит эти чертовы стены, хотел отправить к ней квалифицированных людей, а потом не стал. Увеличил видео с камер и заметил, как она сосредоточенно водит валиком. Девочка нашла себе увлечение, не грустит больше, не плачет, не смотрит, как раньше, по несколько часов в окно, будто неживая, И мне самому стало легче. До этого ее настроение держало меня в диком напряжении. Жадно рассматривал ее возле этого чертового окна, как она стояла с чашкой чая в руках, не пила, но постоянно монотонно помешивала сахар, отчего хотелось волком выть. Не получается у меня держать дистанцию, я словно ломаюсь, медленно, с противным хрустом позвоночника, ощущая, как немеет тело и отнимаются руки и ноги. София! Ее определенно послали мне за грехи. За прошлое, в котором не смог уберечь все самое дорогое, что у меня было.

Ненавижу себя за слабость, за никудышную силу воли, за боль, которая вернулась чувствами к этой девочке, за то, что дышать трудно, оттого что не ощущаю больше ее запаха, за то, что места себе не нахожу, за щемящую тоску. Везде хожу с планшетом и маниакально наблюдаю за ней, как последний параноик.

Улыбался вместе с ней, когда девочка впервые за долгое время радовалась, довольная рисунком на стене. Она рисовала на бежевой стене замысловатые узоры, что-то схожее с переплетением экзотических цветов. А я смотрел на ее живот, который выглядывал из-под задирающейся маячки, еще совсем маленький, почти незаметный, но такой красивый. Там мой ребенок, часть меня. И эта мысль раздирала на куски, на ошметки, которые отлетали от меня, оставляя кровавые следы. Мне вновь дико захотелось, до ужаса, до холодного пота, испытать это чувство. Но самое страшное то, что я вновь рискую стать палачом для самых близких людей. Не хочу лишать их жизни, не хочу им мучительной смерти и агонии, в которой умирали Анна и мой сын.

— Сука! — в очередной раз рычу, как раненое животное, и разбиваю кулак об столешницу; кости ломят так, что, кажется, я их раздробил, но душевную боль не перекрывает, она раздирает меня изнутри. А моя девочка рисует лиловым и сиреневым цветом цветы, разукрашивая их. Красиво очень. Моя зайка талантлива и искусна. Я не смею ее сравнивать с Аней — они разные, и этим сравнением оскорбляю их обеих. Женщины разные, а мои чувства одинаковые.

— А-а-а-а! — вою и вколачиваю кулак в столешницу, пачкая ее кровью. Стискиваю челюсть и переворачиваю планшет, настроенный на камеры в ее квартире.