Добровольно проданная

Наташа вкусно готовит даже овсянку; пахнет ванилью и ягодами, но аппетита нет. — Поешь, я старалась, — просит она и как-то грустно смотрит на меня, словно жалеет. Девушка уходит, а я все смотрю на еду и понимаю, что нужно есть, ради ребенка. Я больше не имею права на протесты и истерики. Беру ложку и решительно запихиваю в себя кашу, запивая чаем. Это все, на что я сейчас способна, к соку и выпечке так и не прикоснулась. Быстро доела, схватила поднос, занесла его на кухню и направилась в кабинет к Константину.

Стучу в массивную дверь из темного дерева, а у самой ладони потеют. Сердце барабанит, как сумасшедшее, и замирает, когда слышу его холодное «войди». Вхожу, прикрывая за собой дверь. В нос бьет стойкий запах табака и спиртного. Адамади сидит за столом в той же рубашке, что и вчера. Рукава закатаны, часы небрежно брошены на диван, там же его бумажник и ещё какие-то папки. На столе пепельница с множеством окурков и бокал с недопитым коньяком. Несмотря на помятую рубашку и усталый вид, выглядит он абсолютно трезвым.

— Иди сюда, — зовет меня к себе и немного отъезжает в кресле. Подхожу, кусая губы. — Ближе.

Садись, — хлопает по ногам, и я присаживаюсь на его колени. Константин подтягивает ближе, резко прижимая меня к себе. От него пахнет спиртным, сигаретами и тяжелым парфюмом. Но мне не противно, я выдыхаю и расслабляюсь. Все хорошо, он уже не злится. Я готова простить его, потому что и он вчера был в шоке. Мужчина тоже имеет право на эмоции.

Тяжёлая ладонь Адамади зарывается в мои волосы, он поворачивает мою голову к себе и смотрит в глаза. Там, на дне его стальных глаз, нет ярости и злости, там нечто другое — тоска боль и обреченность. Это жутко пугает, и хоть его рука перебирает мои волосы, в стальных глазах неутешительный приговор. — Как так вышло? Как, моя маленькая? — с сожалением спрашивает он, словно случилось что-то очень страшное и непоправимое.

— Прости, я, правда, не специально, мне самой страшно, — утыкаюсь ему в шею, ища защиту.

— Я знаю, моя глупая девочка, ты не хотела, — шепчет он мне, целуя волосы. — Ты не та, кто может сделать это намеренно. Поэтому я, наверное, и выбрал тебя среди тысячи алчных тварей, — шепчет мне в волосы. И вроде он все понимает и не злится, но в голосе столько горечи, будто оплакивает нас. Всхлипываю и обнимаю его за шею, глубоко вдыхая горький запах.

— Что теперь будет? — тихо спрашиваю, касаясь губами его теплой кожи на шее. А в ответ тишина, разбавленная тяжелым дыханием. Он гладит меня по волосам, постоянно глубоко вдыхая."

"— Ты очень сладко пахнешь, зайка, — игнорируя мой вопрос, произносит он. — Ты пахнешь ранним летним утром, букетом луговых цветов, росой и свежестью. Ты пахнешь жаждой жизни и одновременно умиротворением и свободой.