Маникюр для покойника

Ну что плохого в семечках? Неужели превращаюсь в копию своей мамули?

– Тебе тыквенные или черные? – со вздохом спросила я. «Мамочку» следует душить в зародыше.

ГЛАВА 14

Покачиваясь в вагоне, я закрыла глаза, вытянула ноги и еще раз «просмотрела» план. Документы скорее всего у матери или у Яны. Позвонив в больницу, я узнала, что девушке лучше и что меня могут к ней пустить. Значит, сначала встреча с Михайловой, а потом в театр. Наверное, в личном деле хранится папка с анкетой, где указаны родственники… Еще меня страшно волновала судьба Нины, но у нее никто не снимал трубку, а на работе недовольный голос буркнул, что Нинина смена после трех, и я отложила визит в парикмахерскую на последнюю очередь – заскочу по дороге домой…

– Ишь развалилась, – донесся до слуха недовольный голос, – копыта подбери, лошадь недоеная, людям пройтить нельзя!

Я открыла глаза и увидела омерзительную толстую женщину в грязном платке, из-под которого во все стороны торчали «химические» патлы.

– Чего глядишь, – злобилась «красавица», – привыкла небось в машине костыли раскладывать…

И она довольно больно пнула меня «дутым» сапогом примерно сорокового размера. От милой дамы волной исходила агрессия, она, казалось, и из дома вышла с утра пораньше, чтобы полаяться с кем-нибудь. На секунду во мне проснулась робкая, неуверенная Фросенька, и язык чуть было не забормотал: «Извините, пожалуйста…»

Но тут очнулась Евлампия, и я поманила милашку пальцем:

– Глянь сюда.

Не ожидавшая подобного поведения баба-яга невольно бросила взгляд внутрь приоткрытой сумочки. Там тускло поблескивал черный игрушечный пистолет, страшно похожий на настоящий. Кирюшка попросил купить к нему шарики-пульки, а чтобы я не перепутала калибр, запихнул «ствол» в сумочку.

– Ой, – сказала тетка."

"– Имей в виду, – размеренно сообщила я, – можешь нарваться и окажешься с лишней дыркой в голове. Тебе не понравится, ветер задувать станет, а язык замолчит. Впрочем, если хочешь…

И я сунула руку в сумочку. Бабищу унесло в противоположный конец вагона. Ноги я все-таки подобрала – и впрямь нехорошо мешать людям.

Яна лежала уже не в реанимации, а в обычной палате. Вокруг железной кровати толпились штативы с капельницами, у изголовья моргали лампочками и гудели какие-то приборы. Я подошла к железному ящику с окошком, где мерно порхал зеленый «зайчик», и позвала:

– Яна Сергеевна!

Выглядела больная отвратительно. Маленькое, с кулачок, личико, желтоватая кожа, запавшие внутрь черепа глаза, бледно-синие губы… Волос на голове не видно, накручено из бинта подобие шапочки, к носу тянется прозрачная трубка, а из-под одеяла свисают какие-то шланги и бутылки…

– Яна Сергеевна, вы слышите меня, я из милиции.

Женщина открыла глаза, и я невольно вздрогнула.