Укротить дьявола

Подкравшись к двери на кухню, заглядываю в комнату и вмиг громко рявкаю:

– Какого хрена?!

– Я тебе семь раз звонил, – стонет Кальвадос, отряхиваясь от стекла, – и стучал три часа! Я думал, что ты сдох!

– А если меня просто нет дома, идиот?

– У меня есть доступ к твоим камерам во дворе, – бурчит друг, – я видел, как ты заходил. И черт, брат, я по делу. Твоя красотка невиновна, – объявляет он, и у меня едва сердце не останавливается. – Новое убийство. Она у тебя, так что не могла его совершить. Но напоминаю: да, да, придурок, ты в розовых очках, напоминаю, что она все же киллер гребаного тайного общества, а ты до сих пор ее у себя содержишь. Че молчишь? А сказать тебе нечего! Ты выяснил главное. Новые убийства не ее рук дела. Теперь можешь отдать ее властям. И клянусь, Вить, я сам ее сдам ради твоей безопасности. Мои мозги пока что на месте. Давай включай и свои, ты…

Я хватаю его за плечи и толкаю обратно к окну, выкидывая из дома тем же путем, каким он забрался.

– А как же южное гостеприимство? – завывает он, когда я захлопываю железные ставни.

Единственное окно в доме без решеток, и этот придурок его разбил.

Однако Кальвадос прав. Ева убила десятки человек. Она опасна. И нестабильна. Но я не могу ее сдать. Просто не могу. И здесь ей оставаться нельзя, ибо я чересчур ею увлекся. Господи, я едва не переспал с ней… я… захотел, чтобы она полюбила меня, забыл обо всем на свете, – и она откликнулась. Она тоже этого захотела!

Кошмар.

Что я натворил?

Стукнув себя по лбу, я возвращаюсь в спальню и поражаюсь, каким испуганным взглядом Ева смотрит на кровавое полотенце, которым я обматывал раненую руку, а потом забыл на столе.

У меня возникает странная мысль.

И эта мысль ломает все, что я знаю о Еве, о том, как она издевалась над людьми: да я больше и не могу в это поверить, она не способна пытать человека, она…

«Ева боится крови», – подсказывают голоса.

Теперь я в этом уверен.

Может, она и убивала тех людей, но… издеваться над ними не могла.

Гомон из разных голосов наполняет голову, пока я раздумываю, как поступить. Во мне таблетки. Я специально начал их пить, когда появилась Ева, чтобы не было приступов, но сильные эмоции приоткрывают дверь болезни. Когда Ева попросила о помощи, стержень реальности, за который я держусь, разломался. По стенам уже поползли тени. С каждой секундой, пока я расшатываю себе нервы, принимая решение, меня глубже засасывает в иллюзии.

«Где отражение, Виктор?»

«Пустой воздушный шар – с виду крепкий и яркий, как погремушка».

«Ева, Ева, малышка Ева…»

Я вдруг вижу кладбище, где я сидел пятнадцать лет назад и рыдал над могилой Евы, а затем что-то звенит, и мои руки сковывают тяжелые цепи с именами членов ее семьи на железных кольцах.