Империй. Люструм. Диктатор

Но Цицерон отказался вооружиться такими умозаключениями.

— Что вы говорите? — возмутился он, когда ему предложили это. — Выходит, любой может быть осужден на смерть без суда и беспрепятственно казнен своими врагами, если это устраивает многих?! Это правило для черни, Руф, именно то, во что верил Клодий, и я отказываюсь стоять в римском суде, приводя такие доводы.

Оставалось одно — заявить, что убийство совершено из самозащиты. Но это плохо согласовывалось с показаниями о том, как Клодия выволокли из таверны и хладнокровно прикончили. И все же такая возможность имелась. Я знал, что Цицерон выигрывал дела, изначально находясь в гораздо худшем положении. Теперь он тоже сочинил хорошую речь, однако в то утро, когда должен был ее прочесть, он проснулся, охваченный ужасной тревогой. Сперва я не обратил на это внимания. Он часто испытывал беспокойство перед важным выступлениями и страдал от рвоты и слабости кишечника. Но тем утром дело было в другом. Нет, его не охватил страх, который он иногда называл «холодной силой» и который научился обуздывать, — просто он пребывал в таком подавленном состоянии, что не мог вспомнить ни одного слова из того, что ему предстояло произнести.

Милон предложил, чтобы он спустился на форум в закрытых носилках и подождал где-нибудь в стороне, возвращая себе душевное равновесие, пока не придет его время говорить. Именно это мы и попытались сделать. Помпей по просьбе Цицерона предоставил ему телохранителей на время суда, и они оцепили часть рощи Весты, никого туда не пуская, пока оратор лежал под толстым вышитым балдахином и пытался удержать в памяти свою речь, время от времени наклоняясь вбок и оскверняя священную землю, — его по-прежнему тошнило. Но, хотя Цицерон не видел толпу, он слышал выкрики и рев неподалеку от себя, и это было едва ли не хуже. Когда помощник претора пришел, чтобы отвести нас в суд, у Цицерона так ослабели ноги, что он еле мог стоять.

Когда мы вошли на форум, стоял ужасающий шум; солнечный свет, отражавшийся в доспехах и щитах солдат, слепил глаза. Клодианцы встретили Цицерона насмешками и глумились над ним все громче, когда он пытался заговорить. Беспокойство оратора было настолько очевидным, что он почти признал его в начале речи: «Судьи, я испытываю постыдную дрожь, начиная защиту храбрейшего мужа, но так оно и есть» — и приписал это искаженному порядку разбирательства: «Я ищу и не нахожу ни обычаев, принятых на форуме, ни облика прежнего суда»[104].

К сожалению, жалобы на правила состязания — всегда верный признак того, что человек предвидит свое поражение.