Империй. Люструм. Диктатор

Осторожность и здравый смысл оказались бессильны перед безудержным честолюбием, за какие-то полдюжины лет вознесшим его к самой вершине: из владельца гладиаторской школы он сделался почти что консулом. Кроме того, из-за трат на выборы его долг был таким огромным (некоторые говорили о семидесяти миллионах сестерциев), что Милону грозило изгнание, как бы он ни поступил: он ничего бы не выгадал, если бы сдался в те дни. Поэтому Милон продолжил вербовать избирателей, и Помпей сделал безжалостный ход, чтобы уничтожить его, велев начать расследование событий восемнадцатого и девятнадцатого января, включая убийство Клодия, поджог здания сената и нападение на дом Лепида; руководил расследованием Домиций Агенобарб.

Рабов Милона и Клодия подвергли пыткам, чтобы прояснить все обстоятельства. Я боялся, что какой-нибудь бедняга в отчаянии может вспомнить о моем присутствии на месте преступления и это бросит тень на Цицерона. Но, похоже, мне посчастливилось иметь внешность, которую никто не замечает, — может, по этой причине я и выжил, чтобы написать это сочинение, — и обо мне никто не упомянул."

"По итогам расследования Милона в начале апреля подвергли суду за убийство, и Цицерон, верный своему слову, был обязан защищать его. Это был единственный раз, когда я видел его полностью обессиленным из-за тревоги. Помпей наводнил срединные улицы города солдатами для обеспечения порядка, но это не успокоило людей — как раз наоборот. Солдаты перекрыли все подступы к форуму и охраняли главные общественные здания. Все лавки были закрыты, в воздухе ощущались напряжение и страх. Помпей лично явился на разбирательство и сел высоко на ступенях храма Сатурна, окруженный своими воинами. Но, несмотря на развертывание всех этих сил, громадной толпе поклонников Клодия, запугивавших участников суда, не препятствовали. Клодианцы глумились и над Милоном, и над Цицероном всякий раз, когда те пытались говорить, и добились того, что защитников трудно было расслышать. Они могли рассчитывать на волнение и возмущение горожан: в пользу обвинения говорили жестокость преступления, вид плачущей вдовы и ее оставшихся без отца детей, но главное, пожалуй, — тот странный ореол святости, приобретаемый любым государственным мужем, даже самым никудышным, чей взлет был внезапно прерван.

На Цицерона, главного представителя защиты, которому согласно особым правилам суда дозволялось говорить всего два часа, возложили почти непосильную задачу. Он не мог притворяться, будто Милон, открыто похвалявшийся сделанным, неповинен в этом преступлении. Некоторые сторонники Милона, такие как Руф, считали, что Цицерон должен поставить убийство ему в заслугу и убеждать, что это вовсе не преступление, а деяние, совершенное ради блага государства.