Империй. Люструм. Диктатор

Кроме того, если бы ты был в сенате и видел, какое удовольствие получал Красс от всех этих нападок на тебя… Уверен, тебе захотелось бы, чтобы я нашел способ стереть улыбку с его лица. Осудив Цезаря, я, несомненно, этого добился.

Лицо Помпея сразу прояснилось.

— Ну, тут я на твоей стороне!

— Поверь, честолюбие Красса и его вероломство по отношению к тебе колеблют государство куда больше, чем все, когда-либо сделанное мной.

— Полностью согласен.

— Вообще-то, я полагаю, что если вашему союзу с Цезарем кто-либо угрожает, так это он.

— То есть?"

"— Не понимаю, как Цезарь может бездействовать, позволяя Крассу злоумышлять против тебя и тем более пользоваться услугами Клодия. Наверняка Цезарь в первую очередь должен выполнять обязательства перед тобой, раз он твой тесть? Если Красс будет продолжать в том же духе, скоро он посеет семена великого раздора, я предвижу это.

— Так и случится, — кивнул Помпей и снова принял хитрый вид. — Ты прав, несомненно.

Он встал, и Цицерон последовал его примеру. Помпей взял его руку в свои громадные лапы:

— Спасибо, что пришел повидаться со мной, старый товарищ. Ты дал мне столько поводов поразмыслить по дороге в Сардинию… Мы должны часто писать друг другу. Где именно ты будешь?

— В Кумах.

— А! Завидую тебе. Кумы — самое красивое место в Италии.

Цицерон был очень доволен работой, проделанной тем вечером. По пути домой он сказал мне:

— Этот тройственный союз не может длиться долго. Он противоестествен. Все, что от меня требуется, — продолжать подтачивать его, и рано или поздно это гнилое здание рухнет.

Мы покинули Рим при первом проблеске дня — Теренция, Туллия и Марк ехали в одной повозке с Цицероном, который пребывал в отличном настроении. Мы двигались быстро, остановившись на ночлег сперва в Тускуле, который, к радости Цицерона, снова стал обитаемым, а потом — в его арпинском родовом поместье, где пробыли неделю. В конце концов мы спустились с холодных высоких пиков Апеннина и оказались на юге, в Кампании.

С каждой милей зимние тучи рассеивались, а небо становилось голубее. Вокруг теплело, воздух делался все более пахучим от сосен и трав, а когда мы оказались на прибрежной дороге, с моря дул благоуханный ветер. В ту пору город Кумы был куда меньше и спокойнее, чем сейчас. В акрополе я рассказал, куда мы собираемся, и жрец направил меня на восточный берег Лукринского озера, в низину среди холмов, откуда открывался вид на лагуну и на узкую длинную отмель, врезавшуюся в пеструю голубизну Средиземного моря.

Сама вилла была маленькой и заброшенной. За ней присматривали с полдюжины пожилых рабов. Ветер задувал сквозь пробитые стены, часть крыши отсутствовала, но вид, открывавшийся из окон, возмещал все неудобства.