Империй. Люструм. Диктатор

А теперь — то, о чем ты не слышал, поскольку я покинул Рим сразу после того, как это случилось, и ни один гонец не мог добраться сюда быстрее меня…

Милон замолчал и поднял чашу, чтобы ему налили еще вина. Наш гость не торопился, ведя свое повествование, — он явно был хорошим рассказчиком и собирался поведать все в нужное время.

— Это произошло недели две тому назад, вскоре после выборов. Помпей занимался какими-то мелкими делами на форуме и наткнулся на шайку Клодия. Несколько толчков плечом и ударов локтем — и один из них выронил кинжал. Все это видело множество людей, поднялся оглушительный крик — мол, они собираются убить Помпея. Свита Помпея быстро вывела его с форума и доставила домой, где тот заперся… Он до сих пор сидит там, насколько мне известно, в обществе одной только госпожи Юлии.

Цицерон удивленно вскинул брови:

— Помпей Великий заперся в собственном доме?

— Я не буду тебя винить, если ты решишь, что это смешно. Да и кто бы так не решил? В этом есть суровая справедливость, и Помпей это знает. Он даже сказал мне, что совершил величайшую в свое жизни ошибку, позволив Клодию выгнать тебя из города.

— Помпей так сказал?

— Вот зачем я мчался через три страны, останавливаясь лишь для сна и еды, — известить тебя о том, что он делает все возможное для отмены твоего изгнания. Он хочет, чтобы ты вернулся в Рим, чтобы мы втроем сражались бок о бок ради спасения республики от Клодия и его шаек! Что ты скажешь на это?"

"Милон напоминал пса, только что положившего к ногам хозяина убитую дичь, — будь у него хвост, он бы постукивал им о ложе. Но если он ожидал восторга или благодарности, то его постигло разочарование. Пусть Цицерон пребывал в унынии и выглядел неприбранным — он сразу проникал в суть вещей. Покрутив чашу, в которой завихрилось вино, хозяин нахмурился, прежде чем заговорить.

— И Цезарь с этим согласен?

— А вот это, — сказал Милон, слегка шевельнувшись на ложе, — вам придется уладить между собой. Помпей сделает свое дело, а ты должен сделать свое. Для него будет трудно выступать за твое возвращение, если Цезарь станет решительно возражать.

— Итак, он хочет, чтобы я помирился с Цезарем?

— Надо успокоить его. Так сказал Помпей.

Пока мы разговаривали, стемнело. Рабы зажгли лампы вдоль границ сада, их свет еле пробивался сквозь мотыльков. Но на столе ничего не горело, поэтому я не мог как следует разглядеть лицо Цицерона. Он долго молчал. Как обычно, было страшно жарко, и я улавливал ночные звуки Македонии: стрекот цикад, писк комаров, время от времени — собачий лай и голоса местных жителей, говоривших на странном, грубом языке. Я гадал, не думает ли Цицерон о том же, о чем и я: еще один год в таком месте убьет его.