Империй. Люструм. Диктатор

В комнате Цицерона было темно — свеча погасла из-за недостатка воздуха. Он лежал на боку, лицом к стене.

— Милон? — повторил он безжизненным голосом, когда я рассказал обо всем. — Это еще что за имя? Грек, что ли?

Но потом Цицерон перевернулся на спину и приподнялся на локтях.

— Подожди… Не выдвигался ли недавно в трибуны человек с таким именем?

— Это он и есть, — закивал я. — И он здесь.

— Но если его избрали трибуном, почему он не в Риме? Он вступает в должность через три месяца.

— Он сказал, что хочет поговорить с тобой.

— Длинный путь для того, чтобы просто поболтать. Что мы о нем знаем?

— Ничего.

— Может, он явился, чтобы меня убить?

— Возможно — с ним приехал гладиатор.

— Это не внушает доверия. — Цицерон снова лег и, подумав, сказал: — Что ж, какая разница? Я в любом случае все равно что мертв.

Он прятался в своей комнате так долго, что, когда я отворил дверь, дневной свет ослепил его, и Цицерон поднял руку, прикрывая глаза. С затекшими конечностями, бледный, полуголодный, со взлохмаченными седыми волосами и бородой, мой хозяин походил на мертвеца, только что восставшего из могилы. И вряд ли стоило удивляться тому, что, когда он вошел в комнату, поддерживаемый моей рукой, Милон его не узнал. Только услышав знакомый голос, пожелавший ему доброго дня, наш посетитель задохнулся, прижал руку к сердцу, склонил голову и заявил, что это величайший миг в его жизни и величайшая честь для него, что он бессчетное множество раз слышал, как Цицерон выступает в суде и с ростры, но даже не думал познакомиться с ним, Отцом Отечества, не говоря уже о том, чтобы, как он смеет надеяться, иметь возможность оказать ему услугу… Он еще долго говорил в том же духе и в конце концов добился от Цицерона того, чего я не слышал от него месяцами, — смеха.

— Да, очень хорошо, молодой человек, довольно, — остановил он нашего гостя. — Я понял: ты рад меня видеть! Иди сюда.

С этими словами Цицерон шагнул вперед, раскинув руки, и они обнялись."

"В дальнейшем моего хозяина немало упрекали за дружбу с Милоном. И не напрасно: молодой трибун был упрямым, вспыльчивым и безрассудным. Однако порой эти свойства ценнее благоразумия, спокойствия и осторожности — а тогда были как раз такие времена. Кроме того, Цицерона тронуло то, что Милон приехал в такую даль лишь из желания повидаться с ним: он почувствовал, что с ним еще не все кончено. Он пригласил Милона остаться на обед и приберечь до той поры все, что он собирается сказать. Ради такого случая Цицерон даже слегка занялся собой, расчесав волосы и переодевшись в не столь похоронный наряд.

Планций отсутствовал — он уехал вглубь страны, в Тавриану, чтобы разбирать дела в местных судах, — и поэтому за столом сидели только мы трое.