Империй. Люструм. Диктатор

То была превосходная должность, дававшая возможность прославиться и заработать. За нее боролись оба консула — одним был Целер, другим Афраний, шут Помпея, — и Цицерону выпала честь провести жеребьевку. Я не могу наверняка сказать, что он подправил ее итоги, как сделал это для Целера, — но выигравшим снова оказался Целер. Он очень быстро возвратил долг. Через несколько недель, когда Клавдий вернулся из Сицилии после окончания своего квесторства и выступил в сенате, требуя предоставить ему право стать плебеем, Целер возглавил его противников.

— Ты был рожден патрицием, — заявил он, — и если ты откажешься от преимуществ, положенных тебе по праву рождения, то разрушишь самую суть понятий семьи, крови, наследования и всего, что является основой нашей республики.

Я стоял у дверей, когда Целер сделал это заявление, и увидел на лице Клавдия удивление и ужас.

— Может быть, я и родился патрицием, — запротестовал он, — но не хочу им умереть.

— И все-таки ты непременно умрешь патрицием, — ответил Целер. — Правда, если ты будешь продолжать в том же духе, это случится скорее, чем ты предполагаешь.

Услышав эту угрозу, сенаторы в изумлении зашевелились, и, хотя Клавдий пытался что-то возразить, он, видимо, понял, что его надежды стать плебеем — и таким образом трибуном — в ту минуту обратились в прах.

Цицерон был очень доволен. Он совсем перестал бояться Клавдия, который по глупости не упускал возможности уколоть хозяина. Мне хорошо запомнился один случай, который произошел вскоре после этого заседания. Цицерон и Клавдий оказались рядом по дороге на форум, где они должны были назвать кандидатам сроки выборов. И хотя вокруг было очень много народа, Клавдий стал громко хвастаться, что теперь он стал покровителем Сицилии вместо Цицерона. Поэтому он будет предоставлять сицилийцам места на играх.

— Думаю, ты никогда этого не делал, — издевался он.

— Нет, не делал, — согласился Цицерон.

— Хочу сказать, что места очень трудно найти. Даже моя сестра, жена консула, смогла выделить мне лишь место размером с одну ее ногу.

— В случае с твоей сестрой я бы не расстраивался. Ведь она очень легко поднимает вверх другую, — ответил ему Цицерон.

До этого я никогда не слышал, чтобы хозяин произносил двусмысленные шутки, и позже он сожалел, что повел себя так «не по-консульски». Однако тогда шутка показалась удачной, судя по хохоту всех присутствовавших и лицу Клавдия, приобретшему цвет пурпурной полосы на сенаторской тоге. Острота разлетелась по всему Риму, хотя, к счастью, никто не решился пересказать ее Целеру.

А потом все изменилось в один миг, и, как всегда, виноват оказался Цезарь, — хотя он находился вдали от Рима уже год, Цицерон не забывал о нем.