Империй. Люструм. Диктатор

Изначально отобрали девяносто присяжных, но обвинение и защита имели право на двенадцать отводов, чем они не замедлили воспользоваться. Те, кто остался, расположились на скамьях друг рядом с другом и чувствовали себя неловко.

Происшествия, связанные с плотскими делами, всегда привлекают толпы любопытных; что уж говорить о тех, в которых замешаны представители правящих сословий. Чтобы вместить всех желающих, суд решили провести перед храмом Кастора. Были отведены места для сенаторов, и именно там в первый день уселся Цицерон, рядом с Гортензием. Бывшая жена Цезаря благоразумно покинула Рим, не желая давать показаний. Однако Аврелия, мать верховного понтифика, и его сестра Юлия явились свидетельствовать и указали на Клавдия как на человека, посмевшего вмешаться в священный обряд. Особенно сильное впечатление произвела Аврелия, когда она направила когтеобразный палец на обвиняемого, сидевшего в десяти футах, и твердым голосом заявила, что Благую Богиню успокоит только изгнание преступника, а иначе город ждет беда. Этим закончился первый день."

"На второй день ее место занял Цезарь. Я опять был поражен сходством между матерью и сыном — жесткие, сильные, уверенные в себе до нахальства, до такой степени, что все остальные люди — аристократы или плебеи, не важно — стояли, как им представлялось, гораздо ниже их (думаю в этом была причина популярности Цезаря среди простых людей: он настолько превосходил их, что не мог быть высокомерным). При перекрестном допросе он заявил, что ничего не может рассказать о случившемся в ту ночь: его там не было. Потом холодно заметил, что ничего не имеет против Клавдия, в сторону которого так ни разу и не посмотрел, поскольку не знает, виновен тот или нет; было очевидно, что Клавдий ему неприятен. Что же касается развода, сказал Цезарь, остается только повторить ответ, данный Цицерону в сенате: он бросил Помпею не из-за ее виновности, а потому что, как жена верховного понтифика, она должна быть вне подозрений. Так как все хорошо знали похождения самого Цезаря, включая его победу над женой Помпея, этот великолепный образец изворотливости вызвал долгий хохот, который Цезарь спокойно переждал, скрываясь за своей обычной маской полнейшего равнодушия.

Он спустился с помоста как раз в тот миг, когда Цицерон встал, чтобы покинуть заседание. Они почти столкнулись друг с другом, и короткий разговор был неизбежен.

— Что ж, Цезарь, ты, должно быть, рад, что все уже позади.

— Почему ты так думаешь?

— Полагаю, для тебя это было не очень приятно.

— Со мной такого не бывает. Однако ты прав: я рад, что с этим вздором покончено, ведь теперь я могу отправиться в Испанию.

— И когда же ты уезжаешь?

— Сегодня.