Империй. Люструм. Диктатор

— Он будет раздавлен свидетельскими показаниями, — вставил Катул, прижимая испачканный платок ко рту, — и чем скорее, тем лучше.

— А Фуфий согласится отозвать вето, если мы откажемся от назначения присяжных?

— Он обещал мне, при условии, что мы также заменим приговор с казни на изгнание.

— А что говорит Лукулл?

— Ему нужен суд на любых условиях. Ты же знаешь, он много лет готовился к этому дню. У него целая когорта свидетелей, готовых под присягой заявить о развратности Клавдия, даже рабыни, которые в Мизене меняли простыни после того, как он имел своих сестер.

— О боги! А надо ли сообщать толпе такие подробности?

— Я никогда не слышал о столь отвратительном поведении, — пробормотал Катул. — Пора вычистить эти авгиевы конюшни, иначе мы все захлебнемся в навозе.

— Но даже в этом случае… — Цицерон скривился и не закончил предложения. Я видел, что они его не убедили; полагаю, в ту минуту хозяин впервые почувствовал себя в опасности. Он не мог точно определить, что это было, но что-то было не так.

Еще какое-то время Отец Отечества продолжал выдвигать возражения: «Не лучше ли совсем распрощаться с указом? Разве мы уже не сказали всего, что хотели? Не превратим ли мы этого молодого дурака в жертву?» — пока нехотя не согласился с Гортензием.

— Думаю, мы должны поступить, как ты считаешь нужным. Ты с самого начала руководил этим делом. Однако хочу, чтобы все вы понимали: я к этому не имею никакого отношения."

"Я с облегчением услышал эти слова: кажется, впервые после окончания срока своего консульства Цицерон принял разумное решение. Гортензий выглядел расстроенным, так как, очевидно, надеялся, что Цицерон выступит на стороне обвинения, но спорить не стал и отправился договариваться с Фуфием. Таким образом, указ был принят, и жители Рима, облизываясь, стали готовиться к тому, что обещало стать самым постыдным судебным разбирательством за всю историю республики.

Правительство возобновило свою обычную деятельность, предложив преторам тянуть жребий: в какой провинции каждому из них предстоит наместничать. За несколько дней до этой церемонии Цицерон отправился в Альбанские холмы для встречи с Помпеем, попросив его не настаивать на отзыве Гибриды.

— Но этот человек — позор нашей империи, — возразил Помпей. — Я еще никогда не слышал о таком воровстве и такой неспособности ни к чему.

— Уверен, что он не так уж плох.

— Ты что, сомневаешься в моих словах?

— Нет. Но буду благодарен, если ты сделаешь мне такое одолжение. Я дал ему слово, что поддержу его.

— Полагаю, ты с этого что-то имеешь? — подмигнул Помпей, сделав характерный жест пальцами.

— Конечно нет. Просто считаю делом чести помочь ему в благодарность за то, что он сделал для спасения республики.

Это не убедило Помпея.