Девушка с синими гортензиями

Ненавижу Шарля с его смазливой рожей, ненавижу Еву. Как они мне осточертели со своими ссорами за стеной! Хоть бы парень ее прикончил, было бы какое-нибудь развлечение, на худой конец.

23 июля. Утро. Мы в Генте. Прибыла наша почта. Получил ответ от директора одного из театров, которому предлагал сотрудничество. Много любезных слов, из которых следует только одно: у них достаточно своих авторов, я им не нужен.

Я должен уговорить Л. сыграть в моей пьесе. Должен!

День. Неудачный момент я выбрал, чтобы вновь поговорить с Л. о пьесе: она из-за чего-то взъярилась на Жюли и надавала ей пощечин. Та убежала, всхлипывая. Наверное, просто надоела Л. своими вечными разговорами о женихе, третьем сыне старого графа Сертана. По словам Жюли, он само совершенство, а я хорошо помню эту семью: спесивые, чопорные, невыносимые снобы, подают два пальца на прощание как великое одолжение. Для Жюли, конечно, попасть в нее верх всех мечтаний, хотя лично я сомневаюсь, что юноша на ней женится. Он крошечного роста, страшно застенчив и к тому же заикается, что отчасти объясняет надежды Жюли: девушкам своего круга городской отпрыск не нравится, и она была первой женщиной, которая обратила на него внимание. Честно говоря, я зол на эту неловкую особу, потому что горничная навлекла на себя гнев Л. в самый неподходящий момент. Если бы я зашел в другой раз…

Я хотел уйти, но Л. сказала, чтобы остался. И, расчесывая волосы (уголок ее прелестного рта все еще подергивался после недавней вспышки гнева), добавила, что пьеса ей не нравится и играть в ней она не будет. Я спросил – почему. Л. ответила, что ей неинтересно, что она устала играть смазливых любовниц и глуповатых красавиц. Ей хочется совсем других ролей, которые я все равно не могу ей дать.

Я раздавлен. Просто раздавлен.

Ночь. Бельгия похожа на Голландию, Голландия похожа на Бельгию, Амстердам похож на… не знаю на что. Мне все равно. Сижу в своей каюте и повторяю: мне шестьдесят два года, уже шестьдесят два. Впереди только старость, преддверие смерти. Мои пьесы никому не нужны, и я сам никому не нужен. Было время, антрепренеры со мной носились, директора театров наперебой спрашивали, когда я их обрадую. А теперь… Л. мне открыто сказала: «Пьеса скучная. Каждую реплику в ней знаешь наперед. В ней нет жизни, нет блеска». Она не могла бы яснее дать мне понять, что я исписался и что мое время уже ушло.

Только что меня тошнило.

24 июля. Сегодня немецкий Эммерих, потом плывем до Франкфурта и возвращаемся обратно во Францию. Душно, сильно качает. Устал от жизни, устал от всего. Иногда хочется поскорее умереть. Знать бы наверняка, что жизнь начнется сначала и будет развиваться как-нибудь иначе, было бы гораздо легче. Но нет, глупости. Жизнь только одна, другой не будет.