Девятный Спас

Лишь теперь Никитин разглядел, что оживлённый румянец, которым были окрашены её щёки, какой-то неестественный, пятнами, а движения слишком порывисты.

— Куда ты ныне? В Сагдеево? — спросил он, забыв, что хотел начать с благодарностей.

Она будто не слышала. В комнату как раз входил Ильша, и Василиса кинулась ему навстречу — обняла, поцеловала. Дмитрий насупился. Его-то подобной милости не удостоили… За княжну ответил Попов:

— Конечно, в Сагдеево. Куда ж нам ещё?

Не понравилось Мите, как он это сказал. Будто по-хозяйски. В каком смысле «нам»?

Но здесь заговорила Василиса, и Никитин стал смотреть только на неё.

— Автонома Львовича — понятно, на нём вина. — Девушка произносила слова быстрей обычного и всё поёживалась. — Но Петрушу в Сибирь за что?

— Положено так, по указу об отчине, — объяснил Попов как самый сведущий в законах. — Сын за отца ответчик. Ибо ежели ты плоть от плоти и кровь от крови, то и отвечай плотью и кровью.

— Петруша болеет часто! А его в холодную Сибирь, на телеге! Хотела шубу передать или хоть тулуп — не дозволили!

— Какой тулуп, лето ведь, — пробовал утешить её Алёша.

— Пока довезут, зима будет. Я узнала у офицера: им путь в Якутский острог, а туда добираться пять месяцев!

Она не могла стоять на месте. Повернётся то к одному, то к другому, то к третьему, или вдруг сядет и снова встанет, или пройдётся по комнате. Остановилась у открытого окна, да как воскликнет:

Друзья-соперники к ней кинулись, думали — что страшное увидела.

А зрелище было самое обыкновенное. Напротив распахнутых ворот остановились трое нищих: с головы до ног в рогожных балахонах, обвешанных бубенцами, так что при каждом движении раздавался звон. Это были прокажённые, к кому близко подходить нельзя. Двое, видно, уже ослепли — мешки у них были без отверстий. Бедолаги держались за третьего, у которого в рогоже были проделаны дырки для глаз. Зато он был горбат и на ногах держался нетвёрдо, покачивался. Солдаты гнали попрошаек прочь, но сами же от них и пятились.

— Вот и Петруша с тятей будут такие же! — Василиса с ужасом смотрела на калек. — Все будут их гнать, словно прокажённых! И никто не подаст им милостыни…

В этом она, правда, ошиблась. Начальник караула, желая побыстрей спровадить жутких попрошаек, кинул горбатому монету в жестяную миску. Гнусавя молитву, троица двинулась дальше.

— Господь всякой твари пропитание сыщет, — сказал утешитель Алёшка. — Никто у Него не пропадёт.

— Это ты правду молвил.

Василиса обернулась. Глаза её были сухи, а губы даже улыбались. Ободрённый, Попов продолжил:

— Гехаймрату ещё повезло. Цесаревич за него заступился, да и князь-кесарю нужно, чтоб ночное дело шитым-крытым осталось.